Пиранья

Хозяйственная тетя Фая появилась из кухни, вытирая руки о фартук, спросила со своей всегдашней обаятельной улыбкой:

– Ребята, не за вином ли? Мне не жалко, но рано еще совсем… Отпуск отпуском, а все равно…

– Да нет, – сказал Лаврик, как и ожидал Мазур, улыбаясь не менее обаятельным образом. – Мне бы позвонить…

– Конечно, Костенька. Ты ж знаешь, где телефон…

Лаврик вошел в гостиную, снял трубку, накрутил номер, показавшийся Мазуру короче обычного городского:

– Я это. Ну как? Совсем? Ладушки…

Положил трубку и, уставясь на тетю Фаю уже не так обаятельно, сказал с расстановкой:

– Ребус какой-то получается, тетя Фая. Вы сейчас Вере говорили, что ее загулявший муженек звонил… Только как такое могло быть, если сегодня ни вам никто не звонил, ни вы – никому?

Ее улыбка стала самую чуточку тусклее:

– А с чего ты это взял, Костенька?

Лаврик безмятежно сказал:

– Да с того примитивного факта, синьорина Фиона, что ваш телефон третий день на подслушке.

Он достал удостоверение, сначала подержал, чтобы она успела все прочитать, потом раскрыл и тоже подержал в таком виде достаточно долго.

Послал Мазуру выразительный взгляд, и тот проделал те же манипуляции со своей красной книжечкой. Лаврик сказал доверительно:

– По правде говоря, синьорина Фиона, у нас и другие удостоверения есть, потяжелее, но мы только эти взяли, чтобы лишний раз народ не пугать. Тихо тут, благостно… Ну что, сядем рядком и поговорим ладком?

Он первым уселся в кресло, кивнул Мазуру на другое. Тетя Фая так и стояла посреди гостиной. Ее лицо не исказилось никакими такими гримасами, какие любят описывать авторы скверных детективов – всего-навсего улыбка исчезла с лица, в глазах появилось что-то новое, жесткое. Мазур присмотрелся к ней внимательно: она выглядела моложе своих лет, ничуть не расплылась, в темных некрашеных волосах ни единой седой ниточки. Вполне привлекательная, хорошо сохранившаяся в свои пятьдесят шесть женщина, если бы надумала вдруг выйти замуж за кого-то близкого возрастом, то явно не для того, чтобы разговоры разговаривать. А уж в двадцать два – он прекрасно помнил фотографию из личного дела – и вовсе была красотка.

– Костя… – начала она.

Лаврик бесцеремонно прервал:

– Милая вы наша Фаина-Фиона, помолчите пока, идет? Возмущаться что-то не пытаетесь, права не качаете… Это понятно. Хотите знать, что мне известно. Да ради Бога… – он открыл свою тощую папочку, извлек оттуда несколько фотокопий документов большого формата с подколотым к каждому скрепочной машинописным листом русского перевода, показал ей: – По-моему, достаточно мне известно, а? Тут и личное дело, и подписка, и заявление с просьбой принять в партию… ну, конечно, не в ВКП(6), а в ту, что называлась Партито Национале Фашиста[13].