Пиранья

За это время хороший профессионал успел бы вытряхнуть из пилотов все, что знали, в том числе и условные сигналы, тем более что они не спецназовцы, вообще не военные, просто-напросто порой выполняют деликатные задания, доверенные извозчики и не более того…"

"Хотя… Ни один толковый профессионал не ограничился бы захватом вертолетов — ни за что не позволил бы группе выдвинуться к объекту и разнести там все вдребезги и пополам, положить всех, кроме единственного пленного. Разве что тех, в доме, заранее использовали как мелкую разменную монету, чтобы захватить для своих надобностей то ли советских, то ли юаровских, то ли всех вместе. Что ж, иногда и такое случалось. Правда, «разменная монета» шла в ход гораздо в меньшем количестве. Но береженого Бог бережет…

Так что Мазур нисколечко не удивился, когда Рональд, подойдя поближе, бесцеремонно осветил пилотскую кабину мощным фонарем. Прежде чем они успели среагировать и прикрыть глаза ладонями от слепящего света, удалось рассмотреть: это не кто иной, как их персональные извозчики, морды целехонькие, все пальцы целы, одежда в порядке, так что не будем параноиками…

— По машинам! — скомандовал Рональд. — Запускай моторы — и что есть мочи отсюда!

Только теперь до них долетел раскат отдаленного взрыва, и буквально следом — еще один. Ну да, сработала часть растяжек. Может, их зацепили городские дворняги, а может, здешние армейцы наконец-то преисполнились боевого духа и поехали посмотреть, что там за катавасия… Привет, привет, и утром два привета…

Когда вертолеты взмыли над джунглями и понеслись к рубежам Отчизны, отпустило окончательно. Причем Мазура и его ребят — самую чуточку позже, чем юаровцев: только теперь можно считать со всей уверенностью, что Рональд был абсолютно искренен и ничего против них не замышлял. Все удобные для того моменты упущены безвозвратно, но это не означает, что они тревожились зря, всегда стоит просчитывать все варианты…

Они сидели на голых железных скамеечках, блаженно расслабившись, привалившись затылками к обивке борта. Меж ними смирнехонько лежал на полу — по-прежнему с шестом, пропущенным под связанные руки-ноги — пленный, вот только даже при тусклом свете лампочки под потолком можно рассмотреть, что ресницы у него чуть заметно подрагивают: очухался, гад, но притворяется шлангом… Лет сорока, сквозь черные зигзаги на роже просматривается весьма характерная физиономия: загорелая, обветренная, без капельки лишнего жира, меченая долгим пребыванием в Африке.