Пиранья

Седоватый за его спиной что-то скомандовал — и один, с ломиком, запустил руку в другой распечатанный ящик, кубический, вынул что-то наподобие кулечка, развернул, вытряхнул содержимое себе на ладонь и вытянул руку — фотограф тут же прицелился объективом, засверкала вспышка.

На ладони лежала кучка невзрачных на вид угловатых камешков, похожих на мутно-белесое стекло или кварц. Мазур повернул голову к всезнающему Лаврику. Тот шепотом сказал:

— Не видывал? Алмазы необработанные. А вон в тех мешочках — такая штука, которую иные несознательные курят. Но это не табак, а гораздо хуже…

Седоватый подошел вплотную, протягивая руку:

— Спасибо, компаньеро, вы нам очень помогли…

Мазур на автопилоте пожал широкую сильную ладонь. Более всего ему хотелось оказаться подальше от всего этого.

…В калитку колотили кулаком, как на пожар. Отодвинув щеколду, Мазур моментально успокоился: никакой боевой тревогой и не пахло, там стоял Мануэль, в единственном числе, смотрел на Мазура отрешенно и тоскливо. Потом двинулся мимо него во двор, переставляя ноги механически, словно робот — принюхавшись и присмотревшись, Мазур без труда определил, что соратник из братской страны пьян до остекленения, в матинушку, но тем не менее держится на ногах ровно, не шатается. Бывают такие состояния."

"Опустившись на лавочку, Мануэль откинулся назад, прижался к нагревшейся стене спиной и затылком, извлек из внутреннего кармана едва початую бутылку «Гавана клуб» и от души хлебнул из горлышка. Молча протянул бутылку Мазуру. Мазур ее взял, даже не косясь на окна — Морской Змей, когда они вернулись, разрешил ему хлопнуть стакашек после всего пережитого, а он так и не успел позволение претворить в жизнь. Сел рядом, поднял горлышко к губам, отхлебнул приличную дозу. Его ничуточки не забрало — так порой бывает…

Возвращая бутылку, он присмотрелся и понял, что Мануэль плачет — открыто, неумело. Ни единого звука у него не вырвалось, он лишь подергивал ртом, кривился, и по щекам бежали слезы.

— Он был легендой, — сказал Мануэль, глядя перед собой. — У нас в УЧЕБНИКАХ была фотография…

— Фидель, Че и Санчес, — сумрачно сказал Мазур. — Я помню. У нас она тоже была, разве что не в учебниках… Фидель, Че и Санчес.

Уж если у него самого на душе было премерзко — мучительно думать, во что превратилась живая легенда, которой ты восхищался в пионерском детстве — не стоит и думать, что испытывает Мануэль, это ведь его история…

— Это неправильно, — сказал Мануэль, глядя в пространство, ограниченное высоким забором. — Так не должно быть. Легенда революции, символ благородства и чести…

Мазур промолчал. Конечно, это неправильно. Так не должно быть. Однако случается.