Пиранья

Освещался коридор ярко, тремя электрическими лампами. В дверях имелись закрытые заслоночками окошки, больше всего напоминавшие тюремные «волчки». С табурета в дальнем конце шустро вскочил еще один ряженый, тоже молодой, поставил карабин в угол, сорвал картуз и проворно раскланялся:

— Наше почтение, Ермолай Кузьмич…

Самое интересное — все это ничуть не выглядело комедией на публику. Ряженые вели себя естественно и непринужденно, это были их будни, повседневная манера общения. Видно, что привыкли к этой одежде и к оружию, постоянно находившемуся под рукой…"

"Кузьмич покровительственно кивнул. Прошелся вдоль дверей, указательным пальцем трогая замки — тоже смахивает на устоявшуюся привычку, — поскрипывая сапогами, остановился перед караульщиком:

— Как жизнь идет?

— Как ей идти? — угодливо подхихикнув, пожал плечами караульный. — По-накатанному, Ермолай Кузьмич, совершенно, я бы сказал, благолепно — ни малейшей вам шебутни и истерик. Вот что значит вовремя поучить уму…

Он замолчал, остановленный ледяным взглядом старика, снял картуз вовсе и вертел его в руках. Косился на Мазура и Ольгу, но вопрос задать не решался. В конце концов, Кузьмич распорядился сам:

— Отпирай занятую, Ванюша. В одиночестве новым гостям дорогим скучно, может, и не будет, зато прижившиеся наши гости скучать будут без новой компании…

Караульный отпер замок, распахнул дверь настежь. Внутри, в полумраке, из ярко освещенного коридора смутно просматривались нары и лежащие на них человеческие фигуры.

— Гуляйте, гости дорогие, в горницу, — сказал Кузьмич.

Мазур пошевелил руками:

— А браслетки?

— Когда надо будет, тогда и снимем.

— Хоть с нее…

Кузьмич сузил глаза:

— Ты меня не серди, сокол ясный, договорились?

Он подмигнул кому-то за спиной Мазура — и тот моментально полетел внутрь, пущенный сильным толчком. Удержался на ногах, задержавшись у самой стены. Вошла Ольга — и дверь почти бесшумно захлопнулась, снаружи клацнул ключ в замке.

Свет проникал сквозь единственное зарешеченное окошко величиной с газетный лист. Мазур стоял на том же месте, пока глаза не привыкли к полумраку.

Камера была большая, примерно десять на пять. Одну стену целиком занимали нары, на которых могли вольготно — если только термин уместен при данных обстоятельствах — поместиться человек десять. Голое струганое дерево, ничего похожего на постели. Однако… Даже в вытрезвителе, судя по рассказам квартировавших там, дают простынку. И больше никакой мебели, вообще ничего, кроме лохани у входа, прикрытой деревянной крышкой. Легкий запашок, пробивавшийся изнутри, недвусмысленно свидетельствовал о ее назначении. Гауптвахта, где Мазуру довелось несколько раз бывать в курсантские времена, была чуточку более комфортабельной.