Песочные часы

Раз за разом возвращался кошмар, в котором в наш подвал врывались солдаты, и с замирающим эхом криком матери в ушах я просыпалась в слезах.

Где теперь моя мать, что с ней стало, осталась ли она жива, или араргцы убили ее? Иногда смотрела на лицо хозяина — и видела руины пылающего города. Он ведь тоже Наездник, военный, он точно так же убивает людей. В такие минуты я его ненавидела, хотела в кровь расцарапать лицо, но рассудок удерживал от безрассудства. Что я могу против него?

Пару раз попыталась завести разговор с Сарой о том, можно ли разыскать родных, существуют ли какие-то списки пленных, но она лишь сочувственно вздыхала.

Мне хотелось сбежать, но бежать я не могла, вот и плакала по ночам в подушку. Сердце щемило от тоски; иногда казалось: вот закрою глаза, открою снова — и всё обернется сном, я проснусь в своей кровати, услышу голос мамы, поем, оденусь, побегу в школу. Но это был не сон, а реальность.

Мои заплаканные глаза беспокоили Сару, она давала мне успокоительное, но оно не помогало. Шмыгая носом, тоскуя по дому, я несколько раз испортила десерт и посадила пятно на книгу, после чего библиотекарь строго-настрого запретил появляться на пороге его владений с платком в руках. За книгу мне влетело: она оказалась редкой.

Особенно мерзко становилось, когда приезжали гости, оценивающе смотрели на меня, интересовались происхождением, а потом небрежно бросали: «У меня тоже торха из кевариек, хорошие девочки». И заводили разговор о рабынях, обсуждая их, словно лошадей. С таким безразличием упоминали о том, что велели прилюдно высечь хыру за выпитый без разрешения стакан молока, что сменяли одну девушку на другую, рассуждали на тему, стоит ли тратиться на дорогое лечение, придумывали изощрённые наказания за малейшие провинности.

Один такой разговор вышел мне боком. Сосед хозяина с особой циничностью, смакуя подробности, рассказывал о методах воспитания непокорных рабов. Потом вскользь посетовал, какой они хлипкий народ.

Когда речь зашла о глумлении над пятнадцатилетней девочкой, оказавшейся недостаточно красивой для торхи, я не выдержала и с эмоциональным: «Сволочь!» плеснула в лицо норну вином.

— Как ты смеешь, безродная дрянь, потаскуха! — мужчина подскочил, хотел ударить меня, но хозяин перехватил его руку.

— Она моя, не забывай этого, — прошипел он.

Только его тон сулил угрозу не только соседу, но и мне.

Увернуться я не успела, лишь жалобно взвизгнула, когда меня схватили за волосы и пригнули голову к столу. Я больно ударилась виском.

— Ты что себе позволяешь?!

Пощёчина обожгла щеку.

Я ногтями вцепилась в его руку, пытаясь освободиться от хватки хозяина.

— Что, так и не поняла, что натворила? — стало трудно дышать, когда он сжал моё горло. Я тут же присмирела, перестав вырываться.