Песнь об Ахилле (ЛП)

Кроме неверной речной поверхности, на Пелионе зеркал не было, и я мог судить о том, как изменился, только по тому, как менялся Ахилл. Члены его были еще худы, но уже можно было видеть, как ходят под кожей мускулы, когда он двигается. Лицо его тоже стало тверже, а плечи шире, чем были.

— А ты повзрослел, — сказал я.

Он обернулся ко мне: — Неужели?

— Да, — я подтверждающе кивнул. — А я?

— Поди сюда. — Я встал и подошел к нему. Несколько мгновений он рассматривал меня. — И ты тоже.

— Насколько? — допытывался я. — Намного?

— Лицо изменилось, — ответил он.

Он дотронулся до моей челюсти, провел по ее линии кончиками пальцев. — Тут. Лицо стало шире, чем раньше. — Я провел рукой там же, чтобы самому ощутить разницу, но для мне все казалось таким же, как и прежде — кожа да кости. Он взял меня за руку и провел ею по моей ключице. — Тут тоже стало шире, — сказал он. — И вот тут, — его палец легко прикоснулся к выпуклости, появившейся на моем горле. Я сглотнул и ощутил, как его палец сопровождает ее движение.

Он указал на дорожку тонких темных волосков, сбегавшую по середине груди вниз к животу.

Потом остановился; я ощутил, как лицо заливает жаром.

— Довольно, — сказал я — резче, чем хотелось. Сел на траву, а он продолжил растягиваться. Я смотрел, как ветер играет его волосами, смотрел, как солнце падает на его золотистую кожу. Откинулся назад, чтоб и на меня оно тоже попало.

Через какое-то время он прекратил упражнения и сел возле меня. Мы глядели на траву, на деревья, на шишечки набухающих бутонов.

Его беззаботный голос сейчас показался доносящимся издалека. — Ты не будешь разочарован тем, как сейчас выглядишь.

Мое лицо снова обдало жаром. Но более мы об этом не говорили.

Нам скоро должно было исполниться шестнадцать. Скоро прибудут посланники Пелея с дарами; скоро созревать ягодам, а фруктам придет время спеть и падать прямо нам в руки. Шестнадцать — последний год детства, год, когда отцы должны назвать нас мужами, а мы получим право носить не только тунику, но и хитон, и гиматий. Ахиллу, верно, устроят брак, да и я смог бы взять себе жену, если б захотел. Я снова вспомнил служанок с унылыми лицами. Вспомнил обрывки разговоров, слышанных от мальчишек, про груди, бедра и совокупление.

Она как сливки, такая мягкая.

Когда ее бедра обхватывают тебя, можно и собственное имя позабыть.

Голоса мальчишек переливались всеми красками возбуждения. Но когда я пытался представить суть того, о чем они говорили, она ускользала от меня, как юркая рыба, которую невозможно поймать.

Вместо этого приходили другие образы — изгиб шеи, склоненной над лирой, волосы, в которых поблескивают сполохи огня, руки с играющими под кожей сухожилиями.