Песнь об Ахилле (ЛП)

Оцепенев от ужаса, я вдруг заметил, как поверх кровавого месива протянулась смуглая рука, сильная и уверенная. И вцепилась в нос одного из кораблей. Подтянувшись, человек оказался висящим на носу корабля — все загорелое, сильное, мускулистое тело Гектора раскачивалось между голубизной неба и голубой морской пучиной, его спина была подобна дельфиньей — так вздымалась она над волной боя. Лицо его было спокойным и мирным, глаза прикрыты — словно этот человек возносил молитву богам, искал их милости. Он висел, казалось, всего одно мгновение, доспехи поддернулись вверх, обнажив его тазовые косточки, словно триглифы храмового фриза. Затем второй рукой он швырнул ярко пылающий факел на деревянную палубу.

Бросок был хорош, и факел попал в свернутые бухтами старые канаты и упавший парус. Пламя мгновенно взлетело по канатам и перебросилось на дерево под ними. Гектор улыбнулся. И почему бы не улыбнуться? Он победил.

Аякс закричал в отчаянии — еще один корабль объят огнем, с еще одной палубы в панике сыпались в воду люди, и Гектор был снова недосягаем, отступив в толпу своих соратников. Его, Аякса, сила — лишь она удерживала греков от поражения.

А затем откуда-то сзади прилетело копье, рыбьим серебряным плавником блеснув на солнце. Вспыхнуло, едва доступное в своей быстроте моему глазу, и внезапно бедро Аякса окрасилось алым. Я довольно поработал в шатре Махаона, чтобы понять, что копье прошило мышцу. Ноги Аякса задрожали, подгибаясь, и он упал.

Ахилл видел, как я бегу к нему, бегу так быстро, что перехватывало дыхание и во рту стоял вкус крови. Я рыдал, меня трясло, и в горле пересохло до жесткости. Его теперь возненавидят. Никто не вспомнит его славу, его честность, его красоту; золото его обратится в прах и черепки.

— Что случилось? — спросил он. Брови его удивленно взлетели. Неужели он и вправду не знал?

— Они гибнут! — выдохнул я. — Все. Троянцы в лагере, они жгут корабли. Аякс ранен, кроме тебя, их некому спасти.

Его лицо оставалось холодным. — В их гибели вина одного Агамемнона. Я говорил ему, что так будет, если он оскорбит мою честь.

— Вчера он предлагал…

Он хмыкнул. — Ничего он не предложил. Несколько треножников, какие-то доспехи. Ничего, что сравнялось бы с глубиной нанесенного мне оскорбления, ничего, признающего его неправоту. Я спасал его снова и снова, его войско, его жизнь. — Голос его был глух от сдерживаемой ярости. — Одиссей может лизать ему ноги, и Диомед, и все остальные. Но я не стану.

— Он позор и несчастье, — я прижался к нему, как ребенок ко взрослому. — Я знаю, и все тоже это знают. Забудь о нем. Как ты и говорил, он сам вынес себе приговор. Но не переноси его вину на остальных. Не дай им всем погибнуть из-за его безумия. Они любили и чтили тебя.