Песнь об Ахилле (ЛП)

Уже в постели мы долго не засыпали, перешептываясь, не в силах перестать прислушиваться к звуку собственного дыхания, к тому, не собирается ли слизь в горле. Но слышали мы лишь собственные голоса, повторяющие названия снадобий, которым учил нас Хирон — как некую молитву.

На следующее утро пошли умирать люди. Десятками косила их болезнь, они падали там, где стояли, глаза у них выпучивались и слезились, из потрескавшихся, сведенных судорогой губ на подбородки струилась алая кровь. Махаон, Ахилл, Подалирий и я, а иной раз и Брисеида спешили оттащить подальше каждого упавшего — упавшего внезапно, словно сраженного копьем или стрелою.

На окраине лагеря, на отведенном для того месте росло количество больных. Десять, двадцать, пятьдесят, мучимых судорогами, молящих дать им воды, разрывающих на себе одежды, дабы избавиться от огня, который, как им казалось, терзал их. Затем их кожа трескалась, будто изношеное полотно, и из трещин сочилась слизь и сукровица. И наконец яростные судороги утихали, и они подергиваясь, затихали в темной луже извергнутого содержимого желудков, смешанного с кровью.

Ахилл и я разжигали костер за костром, употребляя на то каждый кусок дерева, что могли найти. Наконец мы стали пренебрегать следованием ритуалу, и в одном костре сгорало не одно тело, но целая гора тел. У нас даже не хватало времени на то, чтобы стоять и смотреть, как сплавляются и сгорают вместе их плоть и кости.

К нам присоединились все цари — сперва Менелай, потом Аякс, который мог расщепить одним ударом целое дерево, давая пищу бесконечным кострам. Пока мы работали, Диомед ходил меж шатрами и отыскивал тех, кто, захворав, прятался в углах, содрогаясь в лихорадке и корчась от рвотных позывов, кого прятали друзья, не желавшие отправлять его на поле смертников. Агамемнон своего шатра не покидал.

День следовал за днем, и вот уже каждый из царей потерял много десятков воинов. Странностью, замеченной Ахиллом и мною, было то, что никто из умерших не был царем. Гибли лишь простые воины и мелкие военачальники. Среди погибших также не было женщин — мы и это заметили. Наши глаза натыкались на подозрительные взгляды, когда кто-то из воинов падал с отчаянным криком, раздирая грудь ногтями, пораженный моровым поветрием, будто копьем или стрелою.

Шла девятая ночь — еще одна ночь, полная трупов, огня и лиц в прожилках гноя. Сдирая туники в своем шатре и швыряя их в огонь, мы чувствовали, что полностью выжаты. Подтверждаемые тысячью косвенных свидетельств, крепли наши подозрения в том, что мор этот был не естественного происхождения — на это указывало и стремительное распространение болезни, и ее смертельная молниеносность. Мор был сродни тому смертельному штилю в Авлиде, внезапному и грозному. Немилость богов.