Песнь об Ахилле (ЛП)

Тень пробежала по лицу старика, но он все же встретился взглядом с зятем. — Это касается ребенка, — сказал он.

— И что ей угодно? — осторожно спросил царь.

— Она желает сама растить его. Она… — Ахилл запнулся, взглянув в лицо старика. — Ребенок будет мальчиком, сказала она. Когда его отлучат от груди, она придет за ним.

Молчание. Потом Ликомед прикрыл глаза. Я знал, что он думает о дочери, лишившейся сперва мужа, а затем и ребенка. — Я желал бы, чтоб ты никогда не приезжал на Скирос, — сказал он.

— Мне жаль, — сказал Ахилл.

— Оставьте меня, — прошептал старый царь. Мы повиновались.

Корабль, на котором мы отплыли, был остойчивым, прочным и хорошо управляемым. Команда была опытной, тросы выглядели новенькими и мачты казались живыми деревьями. На форштевне была фигура красавицы, прекраснейшей изо всех, когда либо виденных мной. Высокая женщина с темными волосами и темными глазами, руки простерты вперед, будто в мольбе. Она была прекрасна, линия щеки и ниспадающие волосы подчеркивали нежную шею. Раскрашена она была с большим искусством, прекрасно переданы каждый блик и тень.

— Вижу, вас восхищает моя жена, — Одиссей присоединился к нам у борта, мускулистая рука оперлась на фальшборт. — Она сперва отказывалась, не терпела, чтоб рядом был художник. Пришлось устроить так, чтоб он следовал за нею тайно. И думаю, получилось хорошо.

Брак по любви, такой же редкий как восточные кедры.

Ахилл учтиво спросил Одиссея, как ее имя.

— Пенелопа, — ответил тот.

— Корабль недавней постройки? — спросил я. Если он желал говорить о жене, то я желал поговорить о чем-то другом.

— Очень недавней. Каждый клинышек — все из лучшего дерева в Итаке. — Он хлопнул по фальшборту, словно по крупу лошади.

— Снова похваляешься своим новеньким кораблем? — к нам присоединился Диомед. Его волосы были подвязаны кожаной лентой, отчего лицо казалось еще суровее прежнего.

Диомед сплюнул в воду.

— Царь Аргоса сегодня красноречив, — сказал на это Одиссей.

Ахилл ранее не был свидетелем их словесной игры, как я. Его взгляд перебегал с одного на другого. Легкая улыбка заиграла на уголках его губ.

— Скажи-ка, — продолжал Одиссей, — как ты считаешь, такая живость ума происходит от отца, евшего человеческие мозги?

— Что? — Ахилл приоткрыл рот.

— Ты разве не слышал историю могучего Тидея, царя Аргоса, поедателя мозгов?

— Я слыхал о нем. Но не о… мозгах.

— Я думаю, эта история должна быть изображена на наших блюдах, — сказал Диомед.

Там, в дворцовом зале я принял Диомеда за верного пса Одиссея. Но в отношениях этих двоих ощущалась особая чуткость, удовольствие, с которым они состязались в словесных баталиях, было доступно лишь между равными. Я вспомнил, что Диомед также считался любимцем Афины.

Одиссей скривился.