Песнь об Ахилле (ЛП)

 — Спроси ее, — сказал он. — Спроси, что ей известно.

Ахилл сглотнул, звук отдался в тишине комнаты. Его взгляд встретился со взглядом черных глаз матери. — Правда ли то, что он говорит?

Последние отблески ее огня угасли; осталась лишь холодная мраморность. — Это правда. Но есть нечто худшее, о чем он не сказал. — Слова падали, бесцветные, как будто их произносила статуя. — Если ты отправишься к Трое, то уже не вернешься назад. Ты умрешь молодым.

Ахилл побледнел. — Это известно наверное?

Это первое, что спрашивают все смертные — не веря, поражаясь, страшась. Может ли быть какое-нибудь смягчающее условие?

— Это известно наверное.

Если бы он тогда взглянул на меня, я бы не выдержал. Я бы зарыдал, и рыдал бы без конца. Но его взгляд был прикован к матери. — Что мне делать? — прошептал он.

Легкая дрожь прошла по ее лицу, будто рябь по водной глади. — Не проси меня делать этот выбор, — сказала она. И исчезла.

Не помню, что мы сказали потом тем двоим, как мы ушли, как вернулись в нашу комнату. Я помню лишь его лицо, как туго натянулась кожа на скулах, как залегла складка между бровей. Плечи его, всегда расправленные, сейчас поникли. Горе вливалось в меня, я задыхался от горя. Его смерть. Я чувствовал, что начинаю умирать, даже просто думая об этом, лечу в слепое черное небо.

Ты не должен ехать. Тысячу раз я едва не выговорил это. Но вместо того просто сжал его руки, холодные и неподвижные.

— Не думаю, что вынесу это, — наконец сказал он. Глаза его были закрыты, словно он испугался. Я знал, что он говорит не о смерти, но о том кошмаре, который развернул перед ним Одиссей, об утрате своего сияния, угасании своей божественной искры. Я знал, сколько радости приносило ему его воинское умение, рвущаяся наружу живость, которая всегда бурлила в нем. Что бы осталось от него без этого чудесного сияния? Кем был бы он без предназаначения обрести славу?

— Мне все равно, — сказал я. Слова выговаривались с трудом. — Чем бы ты ни стал, я всегда буду с тобой. Мы будем вместе.

— Я знаю, — тихо сказал он, но на меня не взглянул.

Он знал, но ему этого было недостаточно. Печаль была так велика, что готова была излиться наружу, прорвав мою кожу. Если он умрет, все прекрасное и яркое будет похоронено вместе с ним. Я открыл рот, но было уже поздно.

— Я поеду, — сказал он. — Я отправлюсь к Трое.

Его розовые губы, лихорадочная зелень глаз. В его лице не было ничего неявного, смутного, все четко, ясно. Он как родник, золотой и сияющий. Завистливая Смерть, испив его кровь, снова обретет молодость.

Он смотрел на меня, и глаза его были глубоки, как земные недра.

— Отправишься со мной? — спросил он.

Бесконечная боль любви и печали.