Песнь об Ахилле (ЛП)

Он всегда был слишком доверчив; ему за всю жизнь не приходилось опасаться или подозревать. До того, как началась наша дружба, я его за это почти ненавидел, и какие-то искры этой ненависти еще тлели во мне, и сейчас пытались разгореться. Любой другой на его месте сразу понял бы, что Фетида просто добивается своего. Как он мог быть таким глупцом? Злобные слова готовы были слететь с моих уст.

Я уж было собрался произнести их — и не смог. Его щеки пылали от стыда, а под глазами залегли темные круги. Доверие было его частью, так же как его руки или его волшебные ноги. И как бы мне ни было больно, я любой ценой желал бы удержать его от того, чтобы стать таким же опасливым и недоверчивым, как мы все.

Он продолжал смотреть мне в лицо, будто жрец, пытающийся прочитать предзнаменования. Я видел, как на лбу его появилась легенькая складка, знак высшей сосредоточенности.

Что-то содрогнулось во мне, будто треснула по весне ледяная корка Апиданоса. Я же видел, как он смотрел на Деидамию — вернее, как он ее не видел. Такой же взгляд, как и на мальчишек во Фтии, незамечающий, не видящий. И ни единого раза он так не посмотрел на меня.

— Прости меня, — снова сказал он. — Я не хотел. Это было ради тебя. Мне это… мне не понравилось.

С этими его словами во мне угасли последние отголоски отчаяния, которое вспыхнуло, едва Деидамия выкрикнуло его имя. Горло мне перехватило от набежавших слез. — Тут нечего прощать, — сказал я.

Потом мы вернулись во дворец. Большая зала была темна, в очаге дрова прогорели до углей. Ахилл, как мог, привел в порядок платье, но спереди оно было порвано, и он придерживал его рукой на случай, если мы встретим зазевавшихся стражников.

Из полутьмы раздался голос, вспугнувший нас.

— Вы вернулись. — Свет луны не достигал трона, но мы разглядели очертания человека, закутанного в меха. Голос его теперь был глубже и словно бы тяжелее.

— Вернулись, — сказал Ахилл. Я расслышал, что он колебался, прежде чем решился ответить. Он не ожидал так скоро снова увидеть царя.

— Твоя мать ушла. Не знаю куда, — царь помолчал, будто ожидая ответа.

Ахилл ничего не сказал.

— Моя дочь, твоя жена, плачет в своих покоях. Она надеется, ты к ней придешь.

Ахилл виновен — это заставило меня дрогнуть. Его слова были жестки; быть жестким он не привык.

— Жаль, что она надеется на это.

— И правда, жаль, — сказал Ликомед.

Несколько мгновений мы стояли в тишине. Затем Ликомед устало вздохнул. — Полагаю, ты желаешь, чтобы твоему другу отвели покой?

— Если ты не возражаешь, — осторожно сказал Ахилл.

Ликомед издал короткий смешок. — Нет, царевич Ахилл, я не возражаю. — Снова повисла тишина. Я расслышал, как царь поднял кубок, отпил из него, поставил на стол.

— Ребенок должен носить твое имя.