Песнь об Ахилле (ЛП)

 — Похоже, однако, что по собственной. Дворец Менелая охраняется, как крепость. Если бы она боролась или кричала, кто-то обязательно услыхал бы. Она знала, что ее будут требовать обратно — с тем хотя бы, чтоб восстановить его честь, если не по иной причине. И что Агамемнон воспользуется возможностью напомнить о клятве.

— Ну, ты же не замужем за Менелаем.

— Так что, ты считаешь, она нарочно так сделала? Чтобы вызвать войну? — Эта мысль поразила меня.

— Возможно. Раньше ее знали как прекраснейшую из женщин наших царств. Теперь говорят, что она прекраснейшая в мире, — он пропел высоким голосом: — «Тысяча судов прибыла за ней…»

Тысяча — это число повторяли сказители Агамемнона; тысяча сто восемьдесят шесть не ложилось в строку.

— Может, она и вправду влюбилась в Париса.

— А может, ей стало скучно. После десяти лет в Спарте и я бы решил сбежать.

— Может, ее заставила Афродита.

— Может, они вернутся с нею.

Так мы судили и рядили.

— Думаю, Агемемнон все равно пойдет на город.

— И я так думаю. О ней ведь на советах и не упоминается.

— Разве что в разговорах между людьми.

— А кого из женихов избрал бы ты?

Я пихнул его в бок и он засмеялся.

Они вернулись с сумерками, одни. Одиссей докладывал на совете, тогда как Менелай сидел безмолвно. Царь Приам тепло принял их, устроил пир в зале своего дворца. Затем он вышел перед ними, сопровождаемый Парисом и Гектором, а остальные сорок восемь его сыновей собрались вокруг. «Мы знаем, зачем вы здесь, — сказал он. — Однако госпожа не желает возвращаться и отдала себя под нашу защиту. Я никогда не отказывал женщине в защите и не собираюсь этого делать теперь».

— Умно, — сказал Диомед. — Они нашли способ обойти свою вину.

Одиссей продолжал: — Я сказал им, что если они так решили, то говорить более не о чем.

Агамемнон встал, возвысил голос.

— И впрямь, не о чем говорить. Мы пытались вести переговоры, но не были услышаны. И единственное, что нам остается — война. Завтра вы пойдете за славой, которой заслуживаете, каждый из вас.

Говорилось что-то еще, но я не слышал. Каждый. Страх пронзил меня. Как я не подумал об этом? Конечно, предполагается, что и я буду сражаться. Мы на войне, и сражаться должен каждый. Особенно ближайший соратник Аристос Ахайон.

В ту ночь я едва мог заснуть. Копья, что стояли у стен нашего шатра, казались невозможно длинными, и я старался припомнить те немногие уроки обращения с ними, что получил — как поднимать копье, как целиться. Богини Судьбы ничего не говорили обо мне — о том, сколь долго проживу я. В ужасе я разбудил Ахилла.

— Я буду рядом, — пообещал он.

В предрассветной мгле Ахилл помог мне надеть доспехи. Поножи, наручи, кожаный поддоспешник и на него бронзовый нагрудник.