Замок из песка

— Значит, я болтаю что попало? Сплетни собираю, да? Одна ты у нас, святоша и балерина от Бога, и прекраснейшей души человек?

— Да перестань ты! Вовсе я не говорила, что ты сплетничаешь. Просто зачем об этом болтать?

— Милка спросила, я ответила! И нечего мне рот затыкать. Если тебя ничего на свете не волнует, кроме того, как антраша сегодня получилось, то…

Вероничка вопила уже довольно громко. Голос ее гулким эхом отскакивал от холодных, пропахших потом стен раздевалки. Изо всех углов начали подтягиваться девчонки, чтобы послушать, чем кончится наша словесная дуэль. Мне стало гадко и отчего-то стыдно.

— Да, мне многое безразлично, — проговорила я, запоздало понимая, что не надо было ввязываться в этот дурацкий разговор. — И в том числе, кто с кем спит… Я вообще не считаю это темой для общей беседы.

— А видно, кстати, что эта тема тебе до лампочки, — Артемова удовлетворенно улыбнулась. — Поэтому-то тебя твой мальчик и бросил. И что-то на его место кандидатов не видно…

Отвечать не хотелось. Тем более что и провокация ссоры была слишком явной, и причину Вероничкиного поведения я знала. Сегодня Гоша сделал ей унизительный втык за безобразную форму и общее разгильдяйство. А мне, как назло, объявил о предстоящем просмотре в Оперном…"

"В Оперный со служебного входа я к тому времени ходила уже несколько раз. Нас всей группой водили смотреть женский класс и репетицию, показывали огромную, словно аэродром, сцену с закулисной стороны, даже позволяли по разу пройтись в простых турах по большой диагонали до самого занавеса. Но сегодня меня хотела посмотреть сама Третьякова. И это было совсем, совсем другое…

Надежда Ивановна Третьякова была балетмейстером-репетитором и живой легендой нашего театра. Шестидесятилетняя, сухонькая, со смешным кудрявым пучком на затылке, когда-то, много лет назад, она заставляла восторженно рукоплескать и Москву, и Ленинград. Она была педагогом нынешней примы Лазоревой и еще очень, очень многих. Правда, поговаривали, что Третьякова может не только сделать из неопытной девочки крепкую солистку, но и серьезно испортить карьеру одной своей фразой. Если Надежда Ивановна говорила после просмотра: «Не знаю, мне кажется, что это только кордебалет», то с мечтой о блестящем балетном будущем можно было распрощаться.

Третьякова ждала меня в обычном классе, стоя у рояля и задумчиво перебирая пальцами одной руки клавиши. Она была в бежевом джемпере ручной вязки и длинной, до щиколоток, серой юбке. Ее некогда божественные ноги бугрились вздувшимися венами. Ступни покоились в уютных мягких тапочках. Легендарный белокурый пучок на голове был перехвачен пушистой детской резиночкой.

— Здравствуйте, — несмело проговорила я, останавливаясь у дверного косяка.