Первый эйдос

Мрак умеет уважать свободу воли, – заметил он.

Ромасюсик стал накручивать волосы на палец. Его подбородок дрожал. Радостный волнистый попугайчик выглядел раздавленным собственной шоколадной сущностью.

– Знаю, – сказал шоколадный юноша. – Я слуга Тартара! Я отвратительный злой уродец.

– Отвратительный злой уродец – я. Попрошу не занимать мою экологическую нишу, – возмутился Чимоданов. Зудука, очень довольный шуткой хозяина, принялся стучать по полу.

Ната зажала уши.

– Чемодан, расслабься! Конкурс идиотов еще не объявляли. Призов тоже нет, – сказала она.

– Вихрова, «чемодан» – это ящик с ручкой, а моя фамилия Чимоданов! Попытайся запомнить!

Ната показала большой палец.

– Классная отмазка, Петя! Мама в садике научила, чтобы детишки не дразнили?

Осколки негромкого волнующего смеха разлетелись по приемной. Лишь секунду спустя Меф понял, что смеется Прасковья. Осторожная Дафна за рукав потянула Мефодия за кресло, и, оказалось, вовремя. От свечи на столе у Улиты прокатилась волна огня – клубящаяся, буйная. Все, чего касалось пламя, вспыхивало и превращалась в ничто. Пламя почти докатилось до визжащего Чимоданова, когда Арей погасил его, нетерпеливо махнув рукой.

Прасковья перестала смеяться. Мягко ступая, Улита подошла к месту, где некогда стоял ее стол, а теперь было образцово-показательное пепелище. Уцелела только большая печать мрака.

– Девушка! – сказала ведьма с психиатрической вкрадчивостью. – Учитесь властвовать собою. Это советую вам не я, а Пушкин. Не надо плакать, не надо смеяться. Если хотите посмеяться, говорите просто «хи-хи!», не размыкая губ. Мы вас поймем и оценим.

Лучше бы Улита промолчала. Прасковья сомкнула брови. Ведьма, синея, схватилась за сердце. Она судорожно пыталась сделать вдох, но не могла. На этот раз первым опомнился Меф. Он подбежал к Прасковье и, схватив ее за плечи, развернул к себе. Он сделал это довольно грубо, ожидая сопротивления, пламени, удара кинжалом – чего угодно, однако в его руках Прасковья повела себя неожиданно покорно. Ее лицо было теперь совсем близко. Раскосые глаза в упор смотрели на Мефодия. Углы рта чуть приподняты."

"– Не делай так больше никогда! Слышишь? Никогда! – крикнул Меф.

Прасковья медленно подняла руки и коснулась щек Мефодия. Ладони у воспитанницы Лигула оказались неожиданно горячими. Судя по их температуре, Прасковья вот-вот должна была скончаться от жара. Однако, судя по цветущему виду, это не входило в ее планы. Мефу чудилось, что через руки Прасковьи жар передается его коже и всему существу.

Ощущая себя сбитым с толку, Меф выпустил Прасковью и повернулся к Улите. Ведьма судорожно дышала и все никак не могла отдышаться.

– Дело не только в свече! – услышал Мефодий голос Арея. Кажется, мечник отвечал Чимоданову на его вопрос.