Первое правило королевы

— …единственный прискорбный случай, когда погиб человек, двое даже, но тому уже больше трех лет!

— Какой случай?!

— Драгоценная вы моя Инна Васильевна, я поведаю вам, конечно же, но вы уж постарайтесь, чтобы в газетах про это не написали, что у нас тут… сплошные побеги, да убийства, да маньяки. Так, нет?

— Какой случай, Иван Адамович?

— Двое утонули у нас. Больной и санитар. Мы бельишко, знаете, сами стираем, своими силами. В прачечной в основном больные трудятся, кто поспокойнее. Ну, полощем в реке, конечно. Вот больной полоскал да вдруг бросился! Санитар вытаскивать его, да обоих и утянуло. По весне случилось, холодно еще было. Так и не спасли. И криминала никакого, как видите.

Вряд ли пациент психиатрической лечебницы, утонувший три года назад, мог быть как-то связан с губернатором, или его семьей, или предвыборной гонкой, и поэтому Инна спросила просто так:

— А как его звали, того больного?

— Да на что он вам, драгоценная Инна Васильевна? Уж это вам в ваших информационных делах точно не понадобится! — Иван Адамович как будто зазмеился, утек, а потом вернулся в Иннино ухо. — Так-с, звали его Георгий Мурзин.

— Как?!

Иван Адамович помедлил, словно сверился с записями.

— Георгий Мурзин. Да я помню его, дражайшая Инна Васильевна! Отлично помню! Очень милый был человек, и болен не так чтоб уж очень.

— А… санитар?

— Что санитар?

— Как его звали?

— Его звали… фамилию только помню, а имя вылетело. Фамилия Юшин, а имя… Какое-то странное такое, Мокий или как-то…

— Захар, — подсказала Инна сухо.

— Захар, — согласилась трубка немедленно. — А вы его знали, любезная Инна Васильевна?

Черт побери. Черт побери все на свете.

Катя сказала, что Любовь Ивановна, толковавшая про преступление с наказанием, спросила у нее, помнит ли она, как утопилась Маша Мурзина двадцать лет назад. Георгий Мурзин, пациент психиатрической лечебницы, выходит, тоже утопился?! Да еще вместе с санитаром! Впрочем, кажется, санитар остался жив и здоров и теперь пописывает в газеты пакостные статейки про родное медицинское учреждение?! То есть, побывав в весенней енисейской воде, он из санитаров переквалифицировался в журналисты?!

Господи, как разобраться во всем этом?!

Инна опять, как тогда в редакции, взялась рукой за лоб.

— Инна Васильевна, драгоценная, слышите ли вы меня?

— Да-да, Иван Адамович.

— Куда-то вы пропали! Ну, ясность внесена, так, нет?

— Да! — крикнула Инна. — Да, спасибо!

И, памятуя Штирлица, быстро произнесла какую-то чепуху о том, что она поставит перед журналистами вопрос об ответственности за печатное слово. Извивающийся голос главврача кисло поблагодарил ее, и Инна положила трубку.

Телефон сдавленно тренькнул, прощаясь с Заболоцком.