Первое правило королевы

Он стал угрюм, молчалив и мрачен, почти не разговаривал, только жадно ел, уходил в другую комнату и там смотрел телевизор — все подряд. «Папка третий месяц не пьет, — шептала Люся. — И не дерется. Злой, а не дерется. Как бы не сглазить, мамка говорит».

Не сглазили — больше он не пил никогда. И даже потом отошел, повеселел малость, а года за два до того, как Катя уехала в Питер, купил «Москвич», повез тетю Шуру «в грибы», и она усаживалась в «Москвич» страшно гордая, помолодевшая, в платочке и резиновых сапогах с кисточками — на зависть всем дворовым теткам.

Митька бросать не желал. Он все твердил, что пьет сколько хочет, чтобы «нервы не закисали», что он — не в пример всем остальным алкоголикам! — в любой момент может остановиться, ему надо только захотеть, а он ничего такого пока не хочет.

Отца в городе боялись, поэтому частенько привозили Митьку по-тихому, без скандалов, но бывало и так, что со скандалами — когда он разбивал ресторанные витрины, дрался, ночевал в отделении. Попались какие-то неподготовленные менты, а документов у него с собой отродясь никаких не было, ну они и дали ему по зубам, и сунули в обезьянник, продержали до утра, а утром уж генерал стал звонить, и ментов этих чуть под суд не отдали. Отец только в последний момент спохватился и простил.

Катя все шла. Поскальзывалась на обледенелых досках, наваленных вдоль серых заборов, бралась рукой за твердые от мороза ветки и опять шла. Куда, зачем?..

Некуда ей идти. Совсем некуда."

"Какая ранняя в этом году зима. Или она просто отвыкла в своем Питере?..

К маме ее не пустили. Может, из-за этого ей все казалось, что мать жива и просто не хочет ее видеть.

«Катенька, девочка, нельзя тебе туда, — убеждал ее дядя Сережа, всегдашний папин заместитель, — пока никак нельзя. Подожди пока, девочка».

Чего ей ждать? Катя знала, что больше ей ждать нечего.

И возвращаться тоже некуда. В Питере ее никто не ждал.

Генка все похаживал куда-то, все концерты посещал, выставки, просмотры.

Это знаменитый Горчичкин, ты что, не знаешь?! Деревенщиной была, деревенщиной и осталась, дура непроходимая! Откуда ты такая взялась?! Ты что, не видишь — цвет, настроение, линии, все, все гениально!.. Смотри, смотри, дура!

Она смотрела — мясные туши, срамные донельзя. Ей казалось, что глухие темные краски невыносимо воняют, все время хотелось зажать нос платком. «Дура, — говорил Генка, — только гений может вытащить на свет самое скверное, что есть в человеческой особи.