Волчья хватка. Книга первая

— Сделал, когда они тебя за горло взяли, когда вотчину оккупировали.

— На то были причины, — обронил Ражный, не желая вспоминать «Горгону».

— Садись и рассказывай, — велел боярый муж.

— О чем, Воропай? — Ражный остался стоять. — Ты и так все знаешь.

— Например, о том, почему «Горгона» выбрала жертвой тебя. К десятку Урочищ подкрадывалась, а влезла в твою вотчину… Давай, араке, я слушаю!

Ражный долго молчал, затем переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь, хотел сказать — во рту пересохло, и язык не повиновался, но не от страха: за сутки поединка если и попадала влага, то это были капли дождя, хлопья снега или пот соперника…

— Да ты садись! — прикрикнул боярый муж. — Садись, в ногах правды нет…"

"Он сел рядом и, не поднимаясь над землёй летучей мышью, старой своей раной ощутил синий холодный свет, источаемый Пересветом, и в тот миг подумал, что бродяжить по свету, может быть, и придётся, но лишь каликом перехожим из Сирого Урочища…

Молчун вначале освободил Кудеяра из «шайбы», прорыв ход снаружи до размеров, чтобы пролез человек, после чего отвёл его к болоту и там приговорил.

Видеоглаза Поджарова отсмотрели и отсняли, как все это происходило, пожалуй, за исключением развязки, и потому скрывать труп и прятать следы не имело смысла. Хозяева отдали своего верного раба на заклание или не могли помешать волчьей мести, хотя Ражный полагал, что «Горгона» находится где-то поблизости от базы, по крайней мере, операторы видеонаблюдения, и при большом желании могли бы воспрепятствовать расправе.

Не таясь, он пошёл в егерский домик, разбудил Карпенко и Агошкова, велел взять лопаты, брезент и схоронить Кудеяра. Егеря поняли, что началось от-рабатывание греха своего и преследования за московскую шлюху не будет, схватились за дело с азартом.

— Может, утопить его в болоте, суку? — предложил Агошков. — Там такие окна — дна не достанешь!

— Пусть и у него будет могила, — заключил Ражный. — Холм не насыпайте, но камнем отметьте место.

Егеря ушли в лес, а он отыскал в номерах гостиницы бандершу, спящую по-детски безмятежно, выложил перед ней украшения Мили.

— Это от сестры, подарок. Собирайся и уезжай отсюда сейчас же.

— От какой сестры? — спросонья не поняла или привычно стала выкручиваться Надежда Львовна. — Что это значит?

— От Мили! От Мили!.. Только не тебе, а Вере и Вике. И все, гуляй.

Она вскочила, осторожно и боязливо потрогала золото на тумбочке, отдёрнула руку.

— Нашли… Она жива?

— И просила сказать, чтоб не искали. Я жду, когда уйдёшь.

— Послушайте, Вячеслав… Вы не знаете, как нам приходится… Я работаю одна и содержу семью из шести человек. Вы не знаете!..

— Знаю, уходи! Я исполнил свой долг. А выслушивать и утирать слезы не намерен. Особенно женщине, торгующей живым товаром.