1000 Первая дочь (СИ)

Но если прежде я думал, что одна ночь с ней удовлетворит меня полностью, то сейчас, лежа с ней рядом, понял, насколько глубоко заблуждался. Одной ночи мало. Майлин не утолила мой голод, а только раззадорила его.

Сначала я хотел оставить ее при себе на те пять дней, что пробуду в гостинице. После можно было с легкостью откупиться, выплатив годовое содержание или даже чуть больше. Другую служанку, а тем более рабыню это вполне бы устроило. Но не Майлин. Да и я, признаться, отказался от изначального плана довольно быстро. Это девушка не на одну ночь. И даже не на две. Она, как опиум, затуманила мое сознание, подчинила себе мое тело. И доза требовалась все большая, чувственная жажда только усиливалась с каждой щедрой порцией нежности, что так охотно отдавала Майлин.

Осознав последнее, я решил взять ее с собой в столицу. Снять для нее жилье в квартале красных фонарей, снабдить прислугой и поваром. Словом, сделать все для ее и собственного удобства.

Но эта ночь перечеркнула все прежние планы. Все то, что так отчетливо рисовалось в моем мозгу, теперь можно было с легкостью смять и выбросить в топку. Прежний план никуда не годился. Майлин стала мне нужна как воздух. И я хотел, жаждал, чтобы каждая ночь проходила так же, как сегодня. Завтра, послезавтра и много дней, пока, наконец, я не избавлюсь от этой болезненной зависимости, постыдной и мучительной для воина.

Но такой желанной для сердца, бьющегося под стальной броней. Обычного человеческого сердца, которое, оказывается, не успело превратиться в каменную глыбу.

Я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на нее в дневном свете. Когда раздернул шторы, Майлин смешно поморщилась от солнца. Это было так забавно, что мне вдруг захотелось спрятать ее — от всего, даже от света, слишком яркого для ее чувствительных глаз.

Первым, что она увидела, открыв глаза, было мое лицо. И это тоже было чудесно! Настолько, что я вдруг решил, что между нами не должно остаться никаких преград. Ни одной недомолвки. Мне все равно, кем были ее родители, кем была она сама. Сейчас я хотел стать для нее центром мироздания. Единственным, что стало бы ей действительно важно.

И это ее клеймо…

Да разве оно сможет испортить эту девушку? Даже если там вытатуирована голова кабана, как символ похоти и распутства, — такое ставят безродным детям самых дешевых шлюх, промышляющих в портовых городах. Или змея, знак предательства и коварства. Такой могли поставить Майлин, если ее отца или мать объявили отступниками веры.

Мне все равно, что было с ней до меня. И важно то, что будет после.

— Не сопротивляйся, все не так страшно, как может показаться, — я попытался ее успокоить и продолжил тянуть на себя покрывало. — Для меня клеймо не значит ровным счетом ничего.