Первая леди для Президента

В голову сразу впились несколько иголок, потемнело перед глазами.

– В фирму как попала?

В глаза ему посмотрела, алкоголь обжег вены, потек по ним кипящей лавой, расслабляя и заставляя перестать дрожать. Гройсман сказал, что, если выдам его, он…никогда меня не простит. Что если выдам, его найдут, и за то, что привез меня к Айсбергу, открутят голову. Так и сказал. «Сдашь меня ему – я уже завтра сдохну, и никто не посчитается, кем я был для него столько лет».

– Какая вам разница?

– Никакой, просто скучно. Развлеки меня. Ты здесь не только, чтобы дырки подставлять. Или тебе не говорили?

Откусил огурец и снова выпил. Ни проблеска тепла, ни мгновения узнавания. Совершенно холодный, так и веет льдом. И мне ужасно холодно вот так сидеть перед ним голой, пить водку и не сметь сказать то, что до боли хочется. О сыне, обо мне. Как ждала его, как душа болела, как боялась никогда не увидеть. Протянула руку через стол, чтобы коснуться его пальцев, но он их резко убрал. Стало очень больно, как будто ударил наотмашь. Больнее, чем когда грубо наклонял к мошонке и приказывал, как собаке.

Назвала город. Тот…где в подвале у меня прятался, где я раны ему промывала от гнили и…меняла пеленки, где мыла его всего и молилась богу, чтобы он открыл глаза. Там, где он сказал, что любит меня, там, где мне снилось, что я сказала ему «да» и стала больше, чем просто жалкая содержанка. Такие сны никогда не сбываются…они навсегда останутся снами.

– Что такое? Так мало платят в вашем городе или нормальной работы нет?

– А вы осуждать надумали или уму разуму учить?

Хочется уколоть в ответ, хочется увидеть хоть что-то в этих страшных своей мертвенностью глазах.

– Нет, тебя разве что сосать нормально учить надо и прыгать на члене. Ума у тебя в любом случае нет, иначе сейчас тут бы голая не сидела.

Закурил, чуть прищурившись и продолжая меня рассматривать. В его глазах только презрение и холод, и мне от них не просто плохо, мне от них тошно до такой степени, что кажется, я сейчас разрыдаюсь.

Кивнула. Мы работаем на прослушку, как я понимаю. Вряд ли здесь есть камеры, но жучки точно есть. Об этом говорил Гройсман.

– С…с мамой Ларисой. Живем мы у нее.

Встал, отошел к стене, сделал несколько хуков по воздуху, слегка пружиня на месте. Не похож на себя. Совершенно другой человек. Но под слоем напускной простоты видна его многослойность, видно, что он полностью от меня закрыт и открываться не думает.

Я начинаю замерзать, у меня уже холодные кончики пальцев рук и ног.

– НЕТ! – рявкнул, и я вздрогнула.

Обернулся ко мне, и я увидела, что он совершенно не шутит.

– Давай танцуй. Хочешь, я музыку включу?

Подошел к небольшому магнитофону, щелкнул кнопкой, и заиграла какая-то зарубежная песня.

– А ты постарайся. Давай.

Развалился на стуле, вытянул ноги.