Перстень Парацельса

 — Постоишь со мной?

Проходить сквозь бузотёра не хотелось — уж больно Баллон был приставуч и неприятен, но и стоять на улице Рыжий не желал. Поразмыслил и качнул головой:

— Нет, устал, домой хочу.

— Как знаешь. — Ольга поёжилась. — Осторожнее там.

— Он мирный.

— Все они до какого-то предела мирные.

— До какого?

— До белой горячки.

— Ерунда.

Герман ободряюще улыбнулся соседке, вошёл в подъезд, вызвал лифт, долго ждал, а потом долго волокся вверх в полумраке старой, обшарпанной кабины… и вот тут-то, в вертикальном пути, ощутил, что в нём созрело нечто, вовсе не похожее на привычное кислое неудовольствие от предстоящей встречи с дебоширом.

Нет! Это было совершенно новое чувство — лёгкое, звенящее, злое.

«Я всё могу!» — вдруг ясно услышал Рыжий.

И это было сказано не им, а в нём. И точно из воздушной пушки дунуло и разом выдуло из души всю слякоть: вялость, сомнения, боязнь чего-то. Душа зазвенела, словно клинок.

Чего бояться? Чушь!

— Я всё могу, — повторил Герман вслух.

Лифт остановился. Двери с натугой разъехались, открывая путь на площадку, из глубины которой послышался грозный рёв:

— Кто это там приехал?!

Баллон при всём своём пьянстве был мужик здоровый от природы, собственно, здоровье-то и позволяло ему много лет гробить организм, не доводя до закономерного финала. Росту в нём было почти два метра, веса — больше центнера, и сила ещё оставалась.

— А-а… — протянул он, разглядев, кого привёз лифт. — Соседушко наш дорогой, олигарх хренов, пожаловали в резиденцию… Ну-ну… — И вдруг бешено рявкнул: — Смир-рна! Р-равнение на… право!

Судя по всему, на этот раз алкоголь активизировал в его мозгу память об армейской службе.

В иное время Германа, возможно, приказ встать смирно насмешил бы, но сейчас… Сейчас он стал другим. Может быть, ещё не жестоким, но уже предельно жёстким, умеющим убивать.

Он резко шагнул вперёд, впился взглядом в мутные глаза Баллона и сквозь них увидел хаос, разрушающий душу и мозг соседа.

«Ну что, пришло время?»

Перепуганный алкоголик съёжился и попятился к стене.

— Ты… чего?!

Ответа не последовало.

Рыжий почувствовал, что его взгляд неожиданно обрёл плотность луча и одновременно — гибкость петли. Почувствовал и безжалостно перехватил арканом шею пьяницы.

«Нет! Ниже!»

Взгляд сместился к сердцу. Невидимо, но страшно взял его в тиски и чуть сжал.

Баллон схватился за грудь.

— Ты чего? — испуганно повторил он.

Но Герман не услышал глупого вопроса, поскольку отчётливо переживал упоительное понимание того, что лишь крошечное усилие отделяет его от перехода черты: нужно чуть-чуть прищуриться, и…

Герман прищурился.

Лицо Баллона помертвело.

«Я сделал!»

Высокий пьяница шагнул назад, упёрся спиной в стену да и съехал по ней — мягко, почти бесшумно. Голова упала на грудь.