Перстень Иуды

– Предательство всегда хочется свалить на кого-то другого, это закон жизни, – послышался сзади знакомый и одновременно незнакомый голос. – И людишкам это удается! Предатели и палачи больше всего ненавидят предаваемых и казнимых людей – так им гораздо проще оправдывать свои действия… Доносчики получали от инквизиции индульгенции и спали спокойно, когда их родственников или соседей сжигали на кострах…

Что за черт! Он резко обернулся и сел. Посередине комнаты стояла Татьяна – бледная, напряженная, с распущенными, взлохмаченными волосами, в распахнутом халате, под которым проглядывало голое тело.

– И получается, что палачи невинны, а виноваты их жертвы, – сказала жена.

То есть, фраза прозвучала из ее уст, но в знакомый голос были вплетены совершенно чужие, металлические нотки – так вплетают проволоку в нагайку, и удар становится совсем другим – безжалостным и рассекающим плоть до кости. Татьяна не могла говорить того, что произносила: она никогда не увлекалась философскими изысканиями, не употребляла таких сложных оборотов, да и вряд ли знала слово «индульгенция», которым широко пользовались в ОГПУ: «Партбилет и высокая должность – не индульгенция от ответственности!»

И вид у нее был совершенно отсутствующий: остановившийся взгляд, застывшее лицо – как кукла в руках чревовещателя… И артикуляция была неестественной, как будто звуки шли изнутри, а не произносились ею самой.

– Но инквизиция казнила всего десять тысяч человек, а сколько уничтожило твое управление? И его подразделения на местах? Во имя чего? Я говорю не в осуждение, уничтожайте сколько хотите – мне просто любопытно!

Да, Татьяна Котик, она же Визжалова или Выезжалова, так говорить не могла…

– Во имя революционной идеи, – ответил Аристарх так, как его учили на занятиях по марксизму-ленинизму. – Во имя сохранения СССР. Идет классовая борьба…

Ответ был безукоризненно правильным и идейно выдержанным. Только кому он так удачно ответил, комиссар госбезопасности третьего ранга не знал.

– Я слышал такое объяснение совсем недавно: лет двадцать назад, – по-прежнему не своим голосом произнесла Татьяна, точнее, неизвестный чревовещатель мужского, судя по оборотам речи, пола. – Тогда истребление соплеменников инквизитор объяснил борьбой за Россию. И сказал, что красные зверствуют еще сильнее. Как я понимаю, он относился к белым, а ты – как раз к красным?

– Ну, да… – кивнул Выезжалов."

"– Прелестно! – невидимый собеседник жутко засмеялся.

Впечатление жути усиливалось тем, что лицо Татьяны оставалось бесстрастным, да она и неспособна была издавать такие звуки – как будто проворачивались заржавевшие шестеренки какого-то механизма.