Перерыв на жизнь

— Черное не может быть чернее. Черный он и есть черный. Его невозможно замарать сильнее, чем он есть на самом деле.

Черное не может быть чернее, Рада…

Рада вцепляется в его рубашку, чтобы удержаться на ногах. Виснет на нем, склоняет голову. Сгибается, будто ломается.

Упирается лбом в его грудь.

— Я попросил у тебя пять месяцев. Всего пять... Обещал, что буду хорошим мальчиком.

— Зачем?

— Думал, что за такой короткий срок не успею сделать тебе ничего плохого. Но, видишь, как всегда, не смог. Не сейчас, так в

другой раз, я бы все равно сделал что-нибудь такое. Не специально. А потому что я так живу. Я такой. Мой образ жизни, моя

ненависть к людям, мое отношение… — тяжело говорит он. — Мне никого не жалко. У этих ублюдков семьи, дети. А мне их не

жалко.

— Но все было по-другому… Зачем? — шепчет она, дыша часто и прерывисто.

Гера, как будто в противовес ей, вздыхает глубоко. Ее руки, сцепленные в кулаки, приподнимаются у него на груди.

Зачем? Все эти пять месяцев — клетка с острыми ножами. Для него. А для нее — безопасное счастье. Он все сделал, чтобы"

"это было именно так. Чтобы она была спокойна и счастлива. Чтобы ничего не боялась. Чтобы жила и получала удовольствие.

От всего! Он красивых шмоток, от дорогих побрякушек, от секса, от вкусной еды. От всего! Он для этого вылез из кожи. Из

себя. Изменил образ жизни, изменил свое поведение. Сломал в своей жизни все, только чтобы ей было с ним хорошо.

Он делал для нее все, точно зная, что когда-нибудь Рада все равно от него уйдет.

Черное всегда остается черным.

Дружинина поднимает лицо и смотрит ему в глаза.

— Я просто очень хотел. Чтобы ты надела платье, — наконец мягко говорит Гергердт и улыбается.

От его слов подкатывает внезапная тошнота. Кажется, то, что все-таки успела съесть и выпить за ужином, теперь булькает у

горла. Потому что она никогда не видела у него такой улыбки. Нет, не так.

Рада не видела его улыбки никогда!

Никогда до этого времени.

Ее прорывает криком. Сначала стоном. Потом воем, плачем.

— Никуда не лезть из-за меня, я же просила! — рыдает она.

Гера морщится, как от боли, и кладет ладони ей на плечи. Сжимает, чтобы хоть немного унять их дрожь. И перестает что-то

слышать, его ушные мембраны перестают пропускать звуки.

Он только видит ее. Не слышит. Чувствует, как она отталкивается от него и уходит. Быстрыми шагами, неровной походкой. В

его жизни больше нет Ее. За окном будут все те же пейзажи, перспективы и панорамы. Но скоро он станет ненавидеть

слепящее солнце, потому что через него не просвечивается небо; не сможет переносить громких звуков: они будут

отдаваться в голове бесконечным скретчем. Одиночество будет сыпаться мелким песком, постепенно забивая нос и рот,

пока тоска озверело не завоет в уши.

Он еще ничего такого не чувствует. Но уже хочет напиться.