Отрок. Перелом

Может, отец прав, и в самом деле Перун на ухо что-то нашептал?

Веденя стряхнул с себя задумчивость и снова спросил – хотел окончательно для себя прояснить, раз уж отец с ним о таком сам заговорил.

– Тять, так выходит, не десятки себе десятников выбирают? Ратники только согласие могут выразить и все? А как же?..

– Вот ведь, редька едкая, углядел! – довольный Фаддей с гордостью посмотрел на сына. – Я до всего этого до-олго доходил, а ты сразу… Видно, и впрямь Перун к твоей мамке захаживал! Все верно говоришь! Ни один сотник, который с головой дружит, не допустит, чтобы десятники сами собой родились. Не всяк, кто силой и умом наделен, в десятники годен. Коли с самого начала в голове мысль только о гривне, а не о порядке воинском, так нечего такому в десятниках делать! Вот сотник и смотрит вместе со старостой, да теми ратниками, что имеют большой опыт и разумную голову, да о воинстве пекутся. Потому и не часто бывает, чтоб десятник сам себе десяток собрал, только если уж вовсе весомая причина для этого имеется. Ну, а кому не надо, тому заранее укорот дают. Иначе беда, если не углядят, или ошибутся, выбираючи.

– Тять, а было такое? Ну, чтобы ошиблись… У нас в Ратном?

– Было сынок, было. Не раз и по-всякому это оборачивалось, но всегда – не добром, – помрачнел Фаддей. – Сам видел, что у нас намедни случилось… И это еще, считай, обошлось – бывало и хуже… Недосмотрели как-то, не просто в десятники такой попал – аж в полусотники. И раздрай устроил, людей за собой увел незнамо куда. Почитай, четверть Ратного с ним ушла, да так и сгинула. У того полусотника мысли не столько о силе Ратного и общем благополучии были, сколько о своем главенстве. Тьфу ты, редька едкая, паршивец и все слово! Потому подходящих на воинское старшинство и высматривают заранее, с самого отрочества. Понятно объясняю?

Веденя только кивнул. Он о таком раньше и не задумывался, да, видно, теперь придется: не мог оставить в стороне радение о своем десятке, пусть и ученическом, даже если и не получится в старшие вернуться.

– Э-э-э… Ты это брось! – угадав мысли сына, Фаддей нахмурился. – Старшой в ученическом десятке, это не десятник, конечно, но и не коровья обувка. Еще, может и поважней десятничества в сотне, кого ни попадя тут поставить никак нельзя! Что ни говори, а на всю жизнь закваска! И коли доверили тебе такое дело, хоть в щепу разбейся, а оправдай!

– Как? Вот уж не знаю. Я сам могу только то рассказать, чему Гребень нас когда-то учил. А он не единожды повторял, что если десятник главенства своего боится или тяготится им, стало быть, и не десятник вовсе. По нужде или по случаю поставлен. У тебя оно само взыграло, словно так и должно, и остальные это почуяли, оттого и не спорил никто.