Пепел между нами

Сейчас отдышусь…

Отдышаться мне не дает громкий плачь из комнаты.

— Проснулся, — вздыхаю и все-таки выскальзываю из рук Краева.

— Тебе помочь?

Почему бы и нет. Раз хочет быть отцом, то добро пожаловать в мир полных памперсов и срыгушек.

— Тщательно мой руки и приходи.

Пока Михаил в ванной, я иду к сыну. Он лежит в своей кроватке и кажется таким крохотным, что на глаза наворачиваются слезы.

— Ты мой, хороший, — беру его на руки, прижимаю к груди и успокаиваю, неспешно покачивая, — сейчас мы тебя помоем, переоденем, накормим.

Выкладываю его на пеленальный столик и начинаю распаковывать.

— Что мне делать? — спрашивает Краев, заскакивая в комнату.

Нервничает, глаза блестят, руки подрагивают. На меня он даже не смотрит, зато не отрываясь следит за Артемом.

— На, выкини, — сую ему в руки теплый, полный свежего добра памперс, — замотай только поплотнее.

Пока Миша изумленно таращится на ароматный подарок, я обтираю ребенкину попу салфетками.

— Что любуешься? Выбрасывай. Или если хочешь, можешь забрать себе. На память."

"— Кхм, — кашляет и скрывается на кухне. Слышу, как шуршит мусорный пакет и хлопает дверца ящика. Возвращается. Получает еще ворох использованных салфеток. Снова идет выбрасывать. — Что дальше?

— Дальше его надо помыть.

— Как? — в голосе неприкрытый испуг, — его ж взять страшно. Поломаешь.

Мне тоже первые дни в роддоме было страшно, сейчас уже попривыкла, хотя иногда сердце все равно заходится, от мысли, что могу сделать что-то неправильно и навредить.

— Вот, смотри, — поднимаю кроху со столика, переворачиваю пятой точкой кверху, — одной держишь. Второй моешь.

Краев стойко выдерживает показ гигиенических процедур, вникает, будто собрался в следующий раз сам это делать. Даже пытается самостоятельно надеть новый памперс.

— Молодец, — хвалю, но когда уходит выбрасывать очередные салфетки, по-быстрому переклеиваю липучки, так чтобы подгузник не сползал.

— Почему он кряхтит и чмокает?

— Есть хочет.

— Ты его кормишь только… — опускает взгляд, нервно сглатывает и снова поднимает его.

Грудь у меня сейчас большая, с ярко-выступающими венами, на два размера больше прежнего. И очень эффектно смотрится в глубоком вырезе старой футболки.

Почему-то эта мысль смущает. Я чувствую, как щеки предательски розовеют.

— Да, пока своего хватает. Ты на кухне подожди. Я покормлю и позову.

Кормить при нем — выше моих сил. В том, как ребенок сосет грудь нет ничего предосудительного и пошлого, но сама мысль, что взгляд Краева будет скользить по моей коже вызывает внезапный трепет и смятение.

Это слишком личное. А мое личное больше не связано с Мишей.

— Хорошо, — он не спорит, — я пока погрею чайник?

— Давай.

Хоть чайник, хоть суп.