Горсть патронов и немного везения

На кой черт нужно было подбрасывать мне собачку, если можно было сразу оговорить все условия, сообщить данные, адрес проживания до «посадки», семейное положение? Что все это могло значить — Майвин не хочет, чтобы я его нашел, он не знает о нем ничего, кроме того, что рассказал, или Илона не хочет, чтобы я занимался его поисками?!.

Пришлось выкурить сигарету, чтобы успокоиться. Либо не нужно было соглашаться искать Ямковецкого, либо, согласившись, не нужно психовать и отбирать у себя драгоценное время. Опасаясь оказаться у какой-то версии в плену, я все же решил, что между Майвиным и Илоной пробежала кошка, и поиском Ямковецкого он занялся без ее на то согласия.

Стол на фотографии был длинным и уходил вглубь задымленной комнаты. За ним я насчитал одиннадцать человек, среди которых были женщины и мужчины преимущественно старшего возраста. Лица получились нерезкими, к тому же из окна в объектив попадал солнечный свет. Дощатые стены говорили о том, что праздник отмечался в частном доме или на даче… нет, скорее все-таки в жилом доме, причем старом, деревенском: густо налепленные на стену фотографии, на переднем плане — резная полочка, накрытая макраме из джутовой бечевы, чей-то большой портрет… нет, не портрет, а календарь! Причем, календарь из «Огонька» или из какого-то другого журнала, может быть, «Работницы»…

Я направил абажур лампы искоса, нашел оптимальное расстояние линзы, при котором можно было рассмотреть мелкие детали, и вдруг увидел в правом верхнем, совсем почти засвеченном углу белые цифры 1991. На картинке была пышнотелая мадонна не то с охапкой полевых цветов, не то со снопом, во всяком случае, ничего особенного, из-за чего стоило держать на стене старый календарь. Сам Ямковецкий был в тонком свитере с отложным воротником, на женщине рядом — кофта, на столе — огурцы и помидоры среди батареи бутылок с «Пшеничной» и «Московской».

Не весной же они ели помидоры. И не летом же сидели в свитерах и кофтах. Оставалась осень — может быть, поздняя, а может — ранняя. Я взял маркер и написал на обороте: «1991. Осень».

Следующая фотография была почти портретной, крупной — той самой, где Ямковецкий походил на волка. Снят, он был на нейтральном фоне — не то стены, не то ширмы фотографа; судя по прическе, сделана она была раньше, чем «деревенская», и я положил ее слева, как вдруг что-то поколебало мою уверенность. Еще раз сравнив изображения, я понял, что это: шрам! Отчетливый шрам на подбородке, меж тем как на снимке, который я принял за более поздний, шрама не было. Не мог же он его стереть, да и гримировать для фото со стаканом в деревенской избе стал бы едва ли. Теперь я увидел, что никакая это не лысина, а всего лишь яркая полоса света из окна, отражавшаяся от очень коротко, почти «под ноль», остриженной головы.