Горсть патронов и немного везения

Решетников поставил одну чашку перед Илоной на тумбочку, другую — на журнальный столик и вернулся в кресло.

— Тебя удерживали там насильно? — продолжил, отхлебнув сдобренного какими-то травами чаю.

— В последнее время, — ответила она неохотно.

— А раньше? Сколько ты жила с ним?

Она вдруг фыркнула, мотнула головой:

— Да не жила я с ним! Вообще ни с кем не жила! Чего ты привязался, кто ты вообще такой?

— Решетников, — ответил он. — А ты?

Она допила чай мелкими глотками, держа при этом чашку в ладонях, будто хотела согреть руки. Допила до последнего глотка, отставила чашку на тумбочку и, поджав под себя ноги, натянула на плечи большое ворсистое покрывало.

— Долго рассказывать, — произнесла, погрузившись в какие-то свои мысли.

Решетников глянул на все еще стоявшие часы:

— Какая разница? Все равно нам некуда идти, пока не ответит Столетник.

Она посмотрела на него с нескрываемым любопытством:

— Ты что, знаешь его?

— Знаю.

— И где он?

— Разыскивает твоего папашу по поручению клиента.

Решетников еще раз набрал номер, послушал гудки. Теперь делать ничего не оставалось, только набирать номер и ждать, пока гудки кончатся.

— Мой папаша — горький пьяница, — заговорила Илона. — Может быть, он еще живет, может, пить бросил — не знаю. Я его вообще никогда не знала и видела только один раз, да и то когда мне было три года…

Решетников снова закурил, откинулся в кресле и стал слушать. Вначале ему все еще хотелось спать, а потом — нет: хороший чай отогнал сон, а может, и не чай вовсе, а

НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ МАРУСЕЙ КУЛАКОВОЙ ПО ПРОЗВИЩУ РОЖА."

"…Отец!.. Кобель, алкаш! Все вы, мужики, одним миром мазаны, бить вас, козлов!.. Мать, наверно, его любила, страдала через него и тоже пить начала. Кассиршей была, чего-то там протратила, ее турнули с работы, ну и началось. Сперва на базаре торговала, пьяная домой приходила что ни вечер, потом замуж за кого-то собралась, да того прирезали в кабаке, а может, брехала — не знаю. Когда бабка померла, отняли у мамаши ее материнские права и определили меня в детдом — что-то среднее между колонией и интернатом. Так эта мамаша, думаешь, ко мне хоть один раз пришла?.. Хоть конфетку какую в Новый год… А! Не хочу я о ней вспоминать. Живая или не живая, мне ее не жалко. Сперва мне в этом детдоме нравилось, только продолжалось мое «счастье» недолго. Счастье — оно ведь всегда относительное понятие, не так, что ль?.. По сравнению с конурой, где мы жили с матерью и бабкой — на самой окраине Семилук под Воронежем, — оно, конечно, ничего. Кушать давали регулярно, по Воронежу на экскурсии катали, кино показывали, елки там всякие под Новый год… Только дом-то все равно казенный, и все равно все чужие, и воспитатели — по настроению: захочет — приласкает, а захочет — в чулан запрет.