Горсть патронов и немного везения

Под словом «они» подразумевалась Маша и ее новый сожитель (такое вот милицейское «сожитель» Решетников предпочитал в отношении журналиста Жадова, подобранного Машей в его почти двухгодичное отсутствие).

— Он здоров?

— Да, да, здоров! Он у вас крепкий мальчик. Все уже переболели, а он ничего.

Викентий топтался, чувствуя, что надо бы для оправдания визита еще о чем-то спросить.

— Учится хорошо?

Воспитательница улыбнулась, развела руками:

— Так… Старается. Как все — не хуже и не лучше. Да вы зайдите на неделе.

— Зайду, — определенно ответил Викентий. — Вот это… конфеты здесь… разные… вы раздайте детям к завтраку, хорошо?

Она взяла пакет из его рук. От нее веяло чем-то теплым и добрым — сродни молоку. «Лимитчица, наверно, — подумал Викентий, — москвичка в ее возрасте сюда не пойдет». Две конфетки упало, Викентий живо подобрал их у тапочек с серой заячьей опушкой, сунул в карман крахмального халата.

— Ой, спасибо, ну что вы…"

"И пошел восвояси по двору, как на дуэльном сближении, чувствуя полтора десятка пристальных, выжидающих взглядов на спине, но не обернулся.

Теперь нужно было гнать и гнать по Дмитровскому шоссе, обгоняя стрелки на пожелтевшем циферблате часов с надписью на крышке: «Якову от Сашки с любовью к дню рождения. 1954 г. Омск». Сашей в молодости звали мать. Если бы Викентий поехал электричкой в пять тринадцать, то вот уж полчаса, как находился бы на месте. А что потом машина понадобится — он не сомневался, потом без машины только трата денег, из которых после одной ходки ничего не останется.

Трасса по случаю выходного дня была монотонно пуста, и это обстоятельство Викентию не нравилось больше неизвестности: пустая трасса не оставляет ничего другого, как предаваться воспоминаниям и размышлениям, которые, в сущности, тоже пусты и бесплодны.

Жизнь свою Решетников сравнивал с пол-литрой: на троих хватит. И делилась она на три части: детство, юность и все остальное. Это все остальное состояло из неприятностей. По-сибирски самостоятельный, Решетников подарков от жизни не ждал, единственным подарком стал перевод в Москву через два года после Омской школы милиции — благодаря стараниям Всеволода, конечно, преподававшего историю в столичной партакадемии. Дело было в восемьдесят пятом, позади оставались служба в спецназе — год в Ташкенте да год в чужом и чуждом, ненавистном и неуместном в славянских судьбах Кандагаре. Вероломный и переломный год, довершивший закалку и без того стального характера: впоследствии вероломных лет на его долю придется еще немало.

Перед МКАД за Лианозовским виадуком Викентий съехал в посадку.