Паноптикум

Такую обыденную для дефицита интеллекта и юношеского максимализма, с этими строгими разделениями на классы, примитивным посредственным мышлением и громкими заявлениями, что есть властьимущие которые бедный народ притесняют. Себя относил к бедным. Меня почему-то к властьимущим. И Давида с Эмином туда же. Я слушала этот бред имбицила и изнутри прорывался ледяной сарказм. Смотрела на уебка, который вырастет и станет еще большим уебком и молчала.

Когда не реагируешь на хлещущее говно, оно быстро иссякает. Я курила и немного прищурено всматривалась в тварь перед собой подмечая все большее сходство с теми, кого видела раньше. Кого душила. Они тоже тупо рассуждали и считали себя право имеющими. Ну, такими, типа самыми умными со своей жизненной философией базирующейся на извращенном понятии собственной морали, дарующей им право на всякий пиздец. Придумают себе основы мира, оттрахают их своим куриным мозгом работающим только в режиме дешевой второсортной порнухи и хуярят по жести, ломая людей. И вот да, у таких еще все вокруг всегда виноваты, тоже характерная отличительная черта.

Он злобно следил за мной исподлобья. Я почти подавила усмешку.

— Мальчик, ты из-за того, что твой папа потерял работу, человека хотел убить? — вкрадчиво уточнила я, внимательно глядя в тупые глаза.

Он назвал меня шлюхой, потаскухой, подстилкой, понес опять какой-то бред, что все вокруг виноваты, а те кто при деньгах особенно, что невинные люди от них страдают, от их жадности. Сказал что деньги с собой не унесешь в могилу, что от грехов не отмоешься, есть высшая справедливость… Я едва не прыснула, но сдержалась.

— И я знаю, что брата его чуть не кокнули! Вот этого, который еще осенью завод помог продать торгашу Сафронову! — выпалил он.

Не смей, дебил… Не смей…

— Надеюсь, они оба сдохнут! И этот, которого пырнул, и братик его! Пидоры! Все в жизни бумерангом возвращается, вот и им вернулось!

Мне показалось, что время остановилось. Нет, у меня не было ни ярости, ни злости, ни агрессии. Было решение. Моментально принятое решение.

Самое поганое у суки-жизни это то, что ты понимаешь, что тебе с этим жить. С тем, что ты сделаешь, с последствиями этого. Ты понимаешь, а твари нет. У них всегда там все оправдано, у них нет и не будет вот этого клейма за содеянное. Потому что ставить некуда. Нет в этих тушках того, где клеймо выжигается.

Если бы он убил Давида, он бы действительно считал это справедливым, а себя правым. Имеющим право. Мне за Нечая в аду гореть и я знаю, что когда острота сойдет, со временем, то ко мне придут мысли. Эмин не дал убить тварей в поле, чтобы эти мысли не пришли. Чтобы от рук не смердило, прежде всего для самой себя. Он знал, что это такое.