Паноптикум

Миллисекунда и отстранился. Отвернулся. И пошел на выход, на ходу с щелчками застегивая рубашку, пока я в полнейшей растерянности, в абсолютном замешательстве смотрела ему вслед.

И понимала, что лучше бы Григорьев явился позже, когда эта тварь уже бы меня дожала воплотив в явь свое обещание, данное мне еще когда специально дергал, чтобы оценить стоит ли тратить время.

Лучше бы Григорьев пришел позже, когда я все-таки попыталась бы изобразить откровенную дуру чтобы убедить его, что игра не стоит свеч и вообще я фригидная дворняга и можно не тратить время.

Лучше бы Григорьев пришел даже после того, когда бы эта тварь попыталась бы проверить мой спектакль опытным путем.

Лучше бы Григорьев пришел позже.

Потому что так у меня была бы вероятность легкого исхода, а теперь ее нет — мрачно думала я, потирая онемевшие от его хвата кисти и с трудом вставая со стола.

Сука ты, Григорьев.

Глава 3

Моя постановочная порнуха была оценена в сотку. Тысяч рублей. Я впервые в жизни видела, как Казаков пытается сдержаться, чтобы не ржать, пока я стояла перед ним в его кабинете и угрюмо смотрела в его стол.

— Яна Алексеевна, — стараясь говорить ровно произнес Владислав Игоревич, доставая портмоне и отсчитывая купюры. — Выше поставить я вас не могу, вы и так уже управляющая. — Он сделал паузу, я мрачно вздохнула, все так же глядя в его стол. — Так что внеочередная премия. — Я взяла протянутые купюры и Казаков негромко добавил. — Завтра Эмин Амирович снова приедет, приблизительно в обед. Спасский и Завьялов будут. Все по стандарту.

Я сдерживала желание прикусить губу глядя в его спокойные глаза, в которых был вопрос. Тот же самый, который он задал мне через месяц после того, как я устроилась сюда халдейкой. В тот день тоже был закрытый банкет и тоже интерес от гостя. Правда, этот человек был ровно с противоположной стороны, чем этот Эмин Амирович, (с противоположной, это согласно официальной версии), но трогать его службе безопасности тоже было нельзя, а его окружение с ним почти не справлялось. Потому что он ширялся дрянью и бухал без меры."

"Это было страшно, когда он вопил «я тут закон!», портил имущество и нервную систему. Потом, конечно, даже смешно, когда мы с персоналом на отходняках трепались за сигаретой в темном углу двора, а вот тогда это было очень страшно. Потому что трогать его было нельзя, никто не понимал что делать и Казаков почти уже отдал радикальный приказ, когда гость был готов уже не только воплями и сломанной мебелью доказывать, что он тут закон, но я умела обращаться с буйными в приходе. В детдоме иногда случались пиздецы. Там главное подобраться, чтобы подпустили, чтобы посчитали покорной и безопасной…

Казаков после того, как все закончилось, разговаривал со мной в этом же кабинете.