Панк 57

Они все еще звучат, но я продолжаю идти против ветра.

Не изменяй себе, – написала Райен в одном из писем. – Таких, как ты, больше нет, и я не смогу больше любить тебя, если ты перестанешь быть собой. Думаю, мне не стоит говорить об этом, но я сейчас немного пьяна: только что вернулась с вечеринки и увидела твое письмо. Но какого черта? Мне плевать. Ты и так знал, что я люблю тебя, правда ведь? Ты – мой лучший друг.

Так что никогда не меняйся. Весь этот мир – одна большая задница, но мы сможем найти в нем своих людей, когда уедем из этих богом забытых маленьких городков. Если мы будем врать самим себе, то как тогда они нас узнают? (Нас обоих, потому что мы с тобой одной крови, понимаешь?)

И даже если нас только двое, так только лучше.

Боже, как же я любил ее. Когда страхи и злость вытягивали из меня все силы, она всегда говорила именно то, что мне нужно было услышать, и могла посмотреть на ситуацию с высоты птичьего полета. Пока я взрослел, случались периоды, когда мне было тяжело читать ее письма, они буквально мучили меня. Особенно когда она болтала о «Сумерках» и о том, что Мэтт Уолтс в качестве лидера Three Days Grace[7] ничем не хуже Адама Гонтье (ну правда, что за бред?). Но когда я прочитывал ее письмо, мне всегда становилось лучше. Всегда.

Я слышу, как струя воды ударяет в машину, и открываю глаза. Она стоит перед пикапом, и ее фигура размыта из-за потока, который бьет прямо в лобовое стекло.

Почему она сама никогда не следует совету, который так часто давала мне?

Я лежу, заложив руки за голову, и наблюдаю, как она ходит вокруг капота и поливает его водой, наводя шланг на каждый сантиметр краски. Вода смывает разводы, и Райен старается убрать их как можно тщательнее.

Потом она опускает одну руку, выключает воду и бросает шланг на землю. Затем берется за нижний край черной футболки и стягивает ее через голову, и моему взору предстает тоненький белый топик, через который просвечивает темно-розовый лифчик. Между ног вспыхивает пламя, и член начинает твердеть.

Черт.

Она подходит к двери со стороны пассажира, открывает ее, едва взглянув на меня, бросает футболку в машину и снова захлопывает дверь. Сняв со стены щетку с длинной ручкой, она сбрасывает сандалии, босая залезает на бампер и склоняется над капотом.

Об этом я и не подумал. Ей, похоже, не хватает роста, чтобы дотянуться до середины крыши, стоя на земле. Может, надо ей помочь.

Но я смотрю через лобовое стекло, по которому еще стекают струйки воды, и вижу, как ее прекрасное тело изогнулось над капотом, а руки движутся туда-сюда, силясь оттереть разводы и заставляя грудь покачиваться в такт.

Это была плохая идея.

Я не могу оторвать от нее глаз. Загорелые бедра ходят вверх-вниз у решетки радиатора, майка задирается, и я вижу загорелую полоску живота.