Панк 57

И не хотел испортить то, что у нас было, но когда приехал сюда и…

Она вытирает руками лицо и снова начинает плакать. Я чувствую, что теряю ее.

– Когда ты украла мои вещи, – продолжаю, – и я увидел, как ты издеваешься над Кортесом… а потом пытаешься развести меня в столовой, одно за другим… Мы постоянно натыкались друг на друга. Это… подумай, даже если бы мы не были друзьями по переписке, то все равно нашли бы друг друга, понимаешь?

– Почему ты не рассказал мне? – всхлипывает она. – Ты ведь в любой момент мог сказать: «Привет, я Миша!». – Она пристально смотрит на меня и качает головой. – Я целовалась с тобой. Я спала с тобой! И все это время ты знал, что это я, а я и понятия не имела. Ты унизил меня! Ты все это время был прямо у меня под носом. Ты хоть понимаешь, насколько это ужасно?!

– У меня не было веской причины рассказывать тебе! – рычу я практически шепотом. – Я не понимал даже, хочу ли продолжать с тобой общаться, после первого дня здесь! И у меня определенно отпало всякое желание тебе доверять. Ты вела себя как маленькая сопливая девочка, ты и сама знаешь. Почему ты мне врала? – Я хмурю брови. – Я задался вопросом. Почему все семь лет я считал, что ты сильная и с тобой приятно иметь дело? Что ты не трусиха и можешь постоять за себя?

Ее плечи дрожат, и я слышу слабые вздохи. Ей трудно дышать. Я тут же чувствую себя сердитым и виноватым одновременно. Заметив на столе ингалятор, хватаю его и даю ей, но она отталкивает мою руку.

– Я врала о людях из моей жизни и тех качествах, что я изображаю для других, – объясняет она. – Все остальное было правдой. Фильмы и музыка, идеи и мечты – все это настоящее.

А остальное не имеет значения.

– Я тоже доверял тебе, – напоминаю. – Верил в тебя.

– Я такая, как тебе писала.

– Ты можешь говорить все что угодно, – возражаю я. – Это не сделает твои слова правдой.

Она роняет голову, несколько раз шмыгает, вдыхая воздух носом, пытается успокоиться и взять под контроль свое тело. Ингалятор лежит на полу. Лучше бы она просто подняла его и остановила приступ. Я начинаю тревожиться.

– Когда я писала письма, была собой, – тихо говорит она. – В них я могла быть такой, какой действительно хотела быть.

И я могу ее понять. Есть некоторые мелочи, о которых я ей не рассказывал, потому что хотел быть с ней свободным, потому что дома это невозможно. Но она должна понимать: несмотря на то что я сделал много чего сумасбродного и все вышло из-под контроля, мне тоже больно, когда меня обманывают. Больно понимать, что человек, которого считаешь чуть ли не кумиром, оказывается заносчивым и легкомысленным в глазах остального мира.