Большое зло и мелкие пакости

Может быть, в свете вашей теории, что стреляли именно в нее, это имеет значение?

Это имело значение в свете теории Алины Латыниной о том, что Маруся таскалась в школу, чтобы посмотреть на Димочку Лазаренко. Скорее всего, она высматривала его, потому и вертелась.

— Сидорин был мрачный. Впрочем, насколько я помню, он всегда становился мрачным в Динином присутствии. Знаете, я еще в школе ей очень сочувствовал — трудно терпеть такое навязчивое внимание, какое ей оказывал Сидорин. Однако он вряд ли это понимал.

Никоненко сочувствовал Сидорину, а не Дине, но кивнул, соглашаясь.

— Лазаренко мне показался немного нервным. Он все время оглядывался по сторонам, как будто кого-то искал, несколько раз смотрел на часы, и я даже у него спросил, куда он торопится.

— А он?

— Он сказал, что никуда, просто у него в последнее время много работы и он устал.

— Устал, а на вечер пошел, — поддал пару “Анискин”.

— Нас всех время от времени тянет на воспоминания, — изрек Евгений Петрович, — в воспоминаниях подчас самое лучшее.

— И у вас тоже?

— Что?

— Самое лучшее в воспоминаниях?

— У меня есть всякие воспоминания, — сказал Евгений Петрович неожиданно резко, — но школьные, конечно же, одни из самых приятных.

Нет у тебя никаких приятных школьных воспоминаний, быстро подумал Никоненко. Ты так говоришь потому, что школьным воспоминаниям полагается быть приятными и милыми."

"— Вы видели ящик для записок на сцене?

— Видел. Тамара объявила, что все могут писать друг другу записки.

— Вы кому-нибудь написали?

— Ну что вы! — Евгений Петрович посмотрел удивленно. — Это такие глупости. Я даже удивился, что их вообще кто-то писал.

— А кто писал, вы не обратили внимания?

Евгений Петрович немного подумал.

— Я видел только, как писал Потапов. Но ручаться не могу. Я просто видел, что он что-то писал, но это вполне могла быть и не записка.

— А, например, доклад, — подхватил Никоненко.

— Какой доклад? — несколько сбившись, спросил Евгений Петрович.

— Вы вышли на улицу вместе с остальными?

— Да, — сказал обиженный на “доклад” Первушин. — Мы вышли вместе с Диной, а потом я ушел вперед.

— Кого вы видели во дворе?

— Сидорина, Потапова с охраной, Марусю Суркову, Диму Лазаренко, — старательно перечислял Евгений Петрович, — еще была какая-то группа из параллельного класса. Сидорин курил.

Никоненко молчал, ожидая продолжения. Продолжения не последовало, и это капитана удивило.

— А во что они были одеты?

— Дина в светлой шубке. Сидорин… не помню, по-моему, в куртке. Лазаренко в пальто, Маруся… тоже в пальто, Потапов был в чем-то темном и длинном, то ли в пальто, то ли в плаще.

— Где вы были в момент выстрела?

— Почти у самых ворот.

— Что произошло сразу после выстрела?

Первушин вздохнул, тихонько, но выразительно.