Озёрное чудо

Так что, Илья… Шыбырь, даже и не сомущайся…

— Я чо, Иван, и талдычу ей: прижми, говорю, терку и не трепыхайся. В деревне жили, в деревне жить будем, в деревне и похоронят…

— Кого буровишь?! Окстись! — мать привычно перекрестилась, обернувшись к божнице. — Похоронят… Думай своей башкой, кого плетешь — мать постучала по непутной Ильюхиной голове. — Долго ли беду накаркать…

Выманил Илья у матери заначенный спирт — таила поясницу растирать — и, запалив керосинку с протертой до незримости стеколкой, выпил с Иваном за мать, потом развернул прихваченный из деревни баян, и в глухой лесничьей избе, непривычная ей, хмельно и протяжно закачалась слезливая, застольная старина:

— По мне лишь бы чадушки мои счастливо жили, по-божески, а самой уж ничо не надо, — прослезилась мать под сыновью песнь.

— Достались тебе, Ксюша, ребятишки, — Иван обнял сестру за опавшие плечи. — Это кому сказать, не поверят: одиннадцать раз с брюхом ходила, троих малыми оплакала, пятерых в войну одна ростила… Петро воевал, потом два года в отсидке… И теперь еще трое заскребышей…

— Иной бабе телята, а мне ребята… Да, Ваня, уж вроде и вся моченька вышла. Не подыму, однако, малых…

— Подымешь… Ишо и внуков будешь нянчить. Оно, конечно, испила ты, сестрица, горьку чашу. Но и нету счастья без дождя и ненастья… А и сладкая чаша твоя, Аксинынка, — исполнила свое бабье назначение, воздаст Господь милостивый… Да и будет кому на старости лет стакан воды подать…

Ранним утром Ванюшка видел, как прощались с Ильей, который уже сидел верхом на жеребчике: кока Ваня в нагольном полушубке, почесывая грудь, зябко потряхивая плечами, дымил на крыльце махру, а мать, уцепившись за стремя, печально глядя на сына, молила:

— Ты уж, Илья, Фаю-то жалей… Коль уж сошлись, дак и живите дружненько, по-руськи, по-божецки. Не обижай…

— Ты, мама, за нее не переживай, — сама кого хошь обидит.

— Лишний раз не перечь ей.

— Да я, мама, шибко-то и не перечу, но и… под каблуком жить не буду. Я не брат Степан…

— Ой, беда с тобой, Илыоша…

— Ничо-о, мама, ничо. Живы будем, не помрем, и станцуем, и споем… Ну, я поехал.

— С Богом, сынок, — мать перекрестила сына в дорогу. — Да шибко-то коня не гони — неровен час, скинет. Ишь урось-то какая…

Илья пустил жеребчика легкой рысью, но посреди поля вдруг пришпорил, и конь перешел в лихой намет.

— Тьфу ты! — досадливо сплюнула мать на дорогу и заплакала. — От ить чо творит, а! Уж не малый, поди, а все бы казаковать. Ох, доскачется, однако… помилуй, Господи, раба твоего… — мать побожилась на светлеющий восток.