Озёрное чудо

С горем пополам, шлепая по щекам, разбудил их, уложил в сани, потом быстро запалил на дороге костер, приладил к огню котелок, набитый снегом, а как ожил и оттеплел перелесок живым огнем, и отползла темь — злая нежить, снежной порошей, до жаркого красна растер беглецам носы и щеки, руки и ноги, после чего напоил горячим чаем с пряниками.

— Куда же вы, бедалаги, лыжи навострили? — морщась от жали, пытал кока Ваня.

— Это всё Ванька, дурак, сомустил, — опять захныкала сестра. — Говорит, пойдем к мамке на кордон.

— Дак вы, ребятки, в другую сторону подались, — засмеялся кока Ваня, чтобы подбодрить ребятишек. — По этой царской дороге так бы в Москву и утопали, за тыщи верст…

Ванюшка вспомнил: когда на чернолесных северных склонах пыльными бараньими овчинами еще серели проплешины снега, а на солнопеках белели, синели, желтели вешние цветы-прострелы, отец с кокой Ваней, прихватив и малого, чистили деляны подле старого московского тракта, что зарос глухим осинничком; собирали сучья на вырубленной деляне, стаскивали в крутые вороха, а потом сжигали. Отец, абы раззадорить Ванюшку, подмигивал: «Убирай, сынок, почище, — здесь царь поедет, а как приметит, что порядочек на царской дороге, так похвалит да, глядишь, и гостинчиком отпотчует. Шанюжку брусничную сунет. Цари они, паря, добрые, а шанюжки у их сдобные…» Ну, тут парнишка чуть не бегом таскал сучья в костровища, ясно видя, как на тройке катит царь с короной на русых кудрях. Лишь бы не прохлопать ушами, укараулить, хоть глазочком на царя глянуть…

— Вот есть же Бог, ведь думал же в деревне: высплюсь у деда Кузьмы да утречком и тронусь домой, — дивился кока Ваня, — а вроде голос был: дескать, езжай, Ваня. Да… Ну что, поедем ко мне на зимовье, а завтра чуть свет и утортаю вас к мамке…

Тут сестра, трандычиха, затрещала про молодуху, про срамную Ванюшкину картинку, про черное чудище, что гналось за ними по дороге… Не дослушав, кока Ваня уложил в переметную кожанную суму котелок, кружки, присыпал снегом костерок, еще шающий углями, и родичи тронулись с Богом. На излучине пути кока Ваня, засмеявшись, показал рукой на срезанный небесным огнем листвяк, растопыривший над проселком толстые сучья-лапы:

— Не эдакое ли чудишо за вами гналось?

— Не-а! — испуганно выпучила глаза Танька. — То бежало за нами, сопело…

— Медведь, однако, шатун… — смекнул Ванюшка. — В берлогу не лег, вот и шарится по тайге.

— Ага, медведь… — невесело улыбнулся кока Ваня. — Что это вы, ребята, с молодухой-то не можете ужиться?

— Злая шибко, — нахмурился Ванюшка. — Никакого житья от её. Ведьма…

— Нельзя так, Ваня, — грех… Э-эх, ребятки-козлятки… Злая… Да и вы-то, поди, не сахар, не медовы прянички. Поневоле злой станешь.

— Я-то ничо, это Ванька все придуривал.