Ответный темперамент

Этой системе было неважно, прав он или виноват: она в любом случае не отпускала тех, кого захватила с известной ей целью, и цели этой даже не скрывала.

Он не знал, что ему делать. Мало было моментов в его жизни, когда он этого не знал, и вот теперь наступил как раз такой момент. Его загнали в угол, не оставили ему поля для маневра, и все говорило о том, что нет у него другого выхода, кроме как отдать это вожделенное ими здание.

Думать об этом, сознавать это было невыносимо.

Он пытался гнать из головы мрачные мысли о будущем, но от этого было мало толку, потому что на их место сразу приходили воспоминания, и как раз такие, которые тоже невозможно было назвать радужными."

"И главным из них было воспоминание о Василисе.

С того дня, когда Герман слушал ее стихи на лавочке Тверского бульвара, а потом в аудитории Литинститута, окна которой выходили во двор с Герценом, жизнь его переменилась совершенно.

Правда, он не связывал эту перемену именно с Василисой. Конечно, началось все со встречи с ней, но сразу же после этого Герман оказался в кругу таких людей и, главное, в кругу таких девушек, по сравнению с которыми Василиса казалась блеклой тенью.

Какие яркие это были девушки, какие необычные! Дело было даже не в том, что они писали стихи или рассказы, а в том, как головокружительно они вели себя в самой обыкновенной, ежедневной жизни. Да у них и не было никакой обыкновенной жизни – был сплошной фейерверк. Когда Герман увидел однажды фейерверк в телепередаче про остров Мальта, его больше всего поразила непредсказуемость каждого следующего взрыва, яркого всплеска, круженья огненного колеса.

Вот такими же были и эти девушки – сплошной сверкающий круг.

То, что казалось ему таким трудным – первая физическая близость с женщиной, – произошло в этом кругу так легко, что он почувствовал после не стыд и не разочарование, которых боялся, а только восторг.

Это было в литинститутском общежитии на улице Добролюбова. Девушку звали Ирина. После того как все между ними случилось, она до утра сидела на подоконнике, голая и прекрасная, как античная статуя в Пушкинском музее, куда Герман ходил как раз сегодня днем, и луна освещала ее тонкие формы. Ирина читала стихи, иногда прихлебывала вино из бокала, который Герман не забывал наполнять, не сводя с нее восхищенного взгляда.

Сам он не пил, только смотрел на нее. Разве он предполагал, что подобное может происходить с ним?

Деревня, корову пора вести к быку, одна пара сапог на двоих с мамой, отец с его безнадежными запоями и горестной смертью – и вдруг эта лунная девушка, которой нет дела ни до чего земного.