Отверженная

Что бы это изменило? Снова сделало его агрессивным, только теперь по отношению ко мне. Так что вспомнив последние события, я слегка отстранилась от Кирилла, убрав его руку на сидение и повернулась в пол оборота: — Я… Мне неприятно. То, какого ты мнения обо мне — удивляет и обижает.

— Хм… — Шакалов свел брови на переносице и внимательно заглянул в глаза. Одна прядь волос из-за легкого ветра скользнула на лицо и попала в глаза. Я резко заморгала, но мужчина отреагировал быстрее. Он ловко убрал волосок в сторону, а затем медленно заправил еепрядь за ухо. — Я вижу, что ты врешь. И тем не менее, я не хотел тебя обидеть, Черничка.

Вдох-выдох… Не знаю, что было в этих словах не так, почему от них закружилась голова, а кислород перестал поступать в легкие. Не знаю, почему из-за них парализовало. Не знаю, почему на глаза накатили слезы, почему руки затряслись, а внутренняя платина рухнула. За ней была та я, которую всегда приходилось скрывать. Всегда!

Никому не нужна слабая девочка. Никому не нужны чужие проблемы. Никому не нужны сложности. Но Шакалов сказал то, что впечатлило меня бы сильнее, чем признание в любви и его желание меня отпустить. Я закашлялась, рвано прошептав:

— Правда? А что ты делаешь постоянно? Что ты хочешь от меня, Кирилл? ЧТО, ТВОЮ МАТЬ?! — в тот момент мне было не важно все вокруг. Только Шакалов. Перед глазами возникли его приставания на свадьбе в кафе, предложение переспать, аукцион тела, минет в кабинете… То, что почти удалось забыть, он снова вывернул наружу. И вот теперь снова… Его черные глаза смотрели прямо в мои, прозрачно, без эмоций и надменности. Словно ему нечего скрывать и нечего сказать. Будто мои эмоции для него пустота, воздух, пыль… Но я была слишком возмущена, чтобы молчать, когда резко поднялась с его колен и возвышаясь над мужчиной тихо прошептала: — Лучше бы ты честно говорил, что плевать на меня хотел, а не врал, что не хотел обидеть.

— Если ты ждешь, что я стану извиняться, оправдываться и что-то тебе доказывать — этого не будет. — устало вздохнув, выдохнул мужчина. Он все еще полу лежал на сидении, будто ничего не изменилось с момента его взбирания на борт. И это ранило еще сильнее. — Успокойся, сядь. Твои нервы вредят ребенку.

— Моему ребенку вредишь ТЫ, Шакалов. — прорычала я, оглядываясь по сторонам. До берега оставалось не больше трех метров, еще немного и старик собирался пришвартоваться к длинному пирсу. Но находиться рядом с Шакаловым я больше не могла. Он снова бы спрыгнул первый, снова бы взял меня на руки и будто ничего не произошло понес бы меня в дом. Как жену, пару, девушку, которую любит.