Отрок. Внук сотника

– Тебе бы настоятелем в монастыре для убогих быть, вот бы светлых голов насобирал! Кхе! А что? Если Бурея отроков учить поставить, так они с перепугу от его рожи заиками поделаются! Ладно, посмотрим.

– Дело не только в этом. Бурей твоим человеком никогда не станет, он сам по себе. А Илья… Илью можно своим сделать, и пользы от этого может много оказаться. Понимаешь, деда, мы ему другую жизнь открыть можем, не такую, от которой он в пьянку прячется. Не было у него до сих пор ни на что надежды, а теперь появится. Если я все правильно понимаю, он за это нам как пес служить будет.

– Кхе! Я же сказал: посмотрим… А это еще что за явление?

Возле саней стояла женщина лет тридцати с небольшим, судя по одежде, из Куньего городища. Вся она была какая-то аккуратная, благообразная, крепенькая, улыбалась приветливо. В руках женщина держала деревянный поднос, накрытый чистеньким белым полотенцем с вышивкой по краю. Контраст с Донькой был настолько разительным, что Мишка почувствовал, как у него на лице невольно появляется ответная улыбка.

– Откушайте, Корней Агеич, Михайла Фролыч!

Женщина ловко пристроила поднос на санях, сняла полотенце, и на свет явились две миски с кашей, еще одна мисочка с солеными грибочками и две глиняные чарки, от которых поднимался ароматный медовый пар. Тут же лежали два ломтя хлеба и стояла деревянная солонка.

– Кхе! Кто ж ты такая, красавица?

– Из городища я, Листвяной зовут. Вы ешьте, остынет же.

– Благодарствую, Листвянушка, – настроение у деда исправлялось прямо на глазах. – А Татьяне, дочери Славомира, ты случайно родней не доводишься?

– Если и есть родство, то дальнее. Я к тебе, Корней Агеич, в родню не набиваюсь.

– Кхе! Жаль. Грибочки у тебя отменные, сама солила?

– Сама, и хлеб пекла тоже я.

– Что скажешь, Михайла?

– Матери помощница нужна, семья-то увеличивается. Такую бы хозяйку к нам.

Листвяна словно ждала Мишкиной реплики.

– О том и просить хочу, Корней Агеич, челом бью: возьми к себе с семейством.

– А велико ли семейство?

– Пятеро нас. Старшему сыну шестнадцать. Второму сыну и дочке по пятнадцать. Еще одному сыну двенадцать.

– Медведь заломал, осенью четыре года будет…

– Кхе! А хозяйство большое?

– В том году семь поприщ земли подняли, две коровы, две лошади, мелкая скотина. Хозяйство справное было, к дочери сватались уже.

– Кхе! И все – без мужика?

– Так дети почти взрослые, помогают.

– А сама-то, чай, не из Куньего?

– Нет, я сама с лесного хутора, изверги мы.

– И из какого же рода изверглись?

Женщина впервые за весь разговор смутилась, опустила глаза.

– Может, помнишь: отец твой по Горыни ходил, за побитых купцов карал?

– Эко ты время вспомнила, сама-то еще и не родилась, поди!

– Я уже на хуторе родилась.