Черный Отряд

Готов поспорить, что если бы еще кто-то знал, что нам делать и куда идти, ты уже была бы на одной повозке с Генералом Зиндабом.

– Я, такой нежный, душистый цветочек! Не может быть, чтобы я храпела. – Меня и прежде обвиняли в этом преступлении, но всегда шутливо и никогда с таким пылом.

Речник фыркнул.

– Лебедь раздумал жениться на тебе.

– Я убита. Придется попросить Одноглазого полечить меня.

– Полечить тебя? Да он о себе самом позаботиться не может.

Я попросила, чтобы мне дали поесть. Ах! Не стоило и трудиться. Еще долго, долго мы будем на очень жестком рационе. Не успела я привести себя в порядок – насколько это было возможно, – как движение возобновилось. Общее настроение правильнее всего было бы назвать расслабленным. Мы пережили эту ночь. И вчера, что ни говори, подобру-поздорову убрались от Протектора.

С расслабленностью было покончено, как только мы наткнулись на останки Бадьи."

"Огромный Бадья – настоящее имя его было Като Далиа – в прошлом вор, а потом офицер Черного Отряда, был почти отцом для меня. Он никогда не говорил этого, а я никогда не спрашивала, но, по-моему, он все время догадывался, что я – существо женского пола. Он очень не нравился некоторым моим родственникам-мужчинам и, по-моему, имел с ними стычку.

Не дай бог разгневать Бадью!

Каким-то образом я ухитрилась сдержать себя при виде него. У меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть к мысли о его гибели, хотя всегда оставалась крошечная, бессмысленная надежда, что Мурген ошибается, что смерть позабыла о нем, и он похоронен вместе с Плененными.

Я не успела сказать ни слова, а Бадью уже положили на повозку рядом с Зиндабом.

Я потащилась дальше, и меня захлестнула волна совершенно неуместных мыслей, которые неуместным образом часто приходят в голову в такие моменты.

На том месте, где мы провели ночь, осталось множество мусора, в особенности связанного с животными. Когда Плененные шли этим путем, было то же самое. Однако, если не считать еще одного странно выглядевшего трупа, не было никаких признаков того, что они проходили здесь. Ни навозных куч, ни выброшенных за негодностью, полуизъеденных точильных камней, ни обрезков овощей, ни пепла от угольных жаровен – ничего. Остались лишь совершенно высохшие человеческие тела.

Нужно будет обсудить это с Мургеном. Пока же это небольшое умственное упражнение позволяло мне не сосредоточиваться на мыслях о Бадье.

Мы медленно двигались на юг. Дождь начинал идти и прекращался – все тот же мелкий, моросящий, хотя временами, подув сильнее, ветер заставлял его обжигать кожу. Я дрожала от холода, опасаясь, как бы не пошел дождь с мелкой ледяной крупой или даже снег. Ничего худшего с нами пока не происходило.