Отмычка от разбитого сердца

— Лизавету? Какую Лизавету? — переспросила Надежда удивленно.

— Да какую… Телегину Лизу. Несуразная баба она была, но добрая. Жалко ее.

— Почему именно ее? — удивилась Надежда. — Почему не Егера, не Петра Самокруткина, не Федьку Кулика?

Она не смогла выговорить лишь одно имя — имя Владимира Горелова, сына деда Семена, которого тот, казалось бы, должен вспомнить в первую очередь…

— Почему-почему, — проворчал Семен. — Именины ее сегодня, восемнадцатое августа, святая Елизавета Египетская… ну что — будем поминать?

Надежда машинально кивнула, протянула руку за фляжкой, отхлебнула крепкой, терпкой золотистой жидкости, настоянной на лесных травах и спелых ягодах. Дыхание перехватило от крепости, но тут же по всему телу разлилось благодатное тепло, и словно окна распахнулись в душе — все звуки, все запахи стали отчетливее, ярче, горячее, и кровь с новой силой побежала по сосудам.

И мысли в голове у Надежды понеслись быстрее, будто настойка Семена подхлестнула их.

С самого начала их сегодняшнего пути что-то ее тревожило, какая-то мысль просилась наружу, и вот, наконец, Надежда смогла эту мысль сформулировать."

"Во всей этой кровавой головоломке Елизавета Телегина казалась ей лишней. Ведь для того, чтобы выйти на Егерскую тропу, вовсе не обязательно было начинать дорогу с Елизаветина поля. Эту тропу знают все местные жители, все грибники и охотники. Найти ее не составляет труда. Причем же тогда Елизаветино поле?

Сначала Надежда отмела эту мысль, подумала, что глупо ждать от маньяка, от душевнобольного, точности и логики. У него — своя логика, больная и извращенная.

Но потом она подумала иначе: безумный в остальном, в том, что касалось его мании, этот душегуб действовал точно и продуманно. В его действиях не было ничего лишнего. Значит, Елизавета Телегина была необходимым звеном его кошмарного послания. Особенно если учесть, что ее он убил самой первой. Значит, придавал этой части своего послания особое значение.

И вот теперь, когда Семен сказал, что сегодня — именины Елизаветы, Надежда поняла, какой смысл маньяк мог вкладывать в это убийство.

Оно обозначало не место, а время. Точнее, день. Восемнадцатое августа.

И сегодня — именно этот день…

Но что должно в этот день произойти?

— Пойдем, что ли? — Семен поднялся, сложил остатки еды в мешок, затянул веревку. — Скоро пять часов уже, а нам идти еще долго…

Пять часов!

И пять человек было убито пять лет назад…

Восемнадцатое августа, пять часов пополудни…

Надежда подумала, что бредит. В этом не было никакого смысла, просто не могло его быть. Точнее — был какой-то больной, извращенный, безумный смысл.