Отец лучшей подруги

Глава 45

— Что ты ей сказал?! Почему она уходит?

Юля влетает в спальню, не постучавшись, и с перекошенным от злости лицом. Но я не слышу криков дочери. Только как заводится мотор машины во дворе.

Лея уезжает.

Я должен остановить ее.

Я не могу отпустить ее.

Не могу…

Я должен встать. Должен хотя бы пошевелить руками. Ногами. Но не могу. Меня будто парализовало.

— Я так и знала, что ты разобьешь ей сердце! Вот один и оставайся!

Юля хлопает дверью. Я слышу ее плач в холле и, как она давится слезами, пока звонит Косте.

— Меня подожди! Я еду с вами.

Последним звуком становится плач разбуженного наспех Егора.  Потом оглушительно громко хлопает дверь.

Я остаюсь один.

В целом доме.

Ноги заледенели. Как и руки. А кровь в теле будто застыла.

Решающий удар по саркофагу нанесла Лея, сама того не зная. В машине, когда я на миг потерял управление. Лея вскрыла мою грудную клетку, будто консервным ножом. Сам бы я никогда не решился, теперь я это знаю.

Мне слишком больно.

Я всегда бежал от одиночества. И Юлю от себя не отпускал тоже, хотя давно было пора. Но тогда я боялся умереть вот так, как сейчас.

В пустом доме.

Который строил, потому что…

Она всегда мечтала о большом доме и большой семье.

Вся накопленная годами, скрытая, законсервированная, но такая же сильная… Выплескивается наружу острой, скручивающей внутренности болью.

И я вдруг вижу ее в том коротком платье, в котором она танцевала в клубе, где мы познакомились. Девятнадцать лет я запрещал себе даже думать о ней. Я сделал все, чтобы забыть ее.

Да вот проблема.

Все это время я, наоборот, цеплялся за нее. И совершенно не был готов отпустить… Пока не встретил Лею.

Я думал, что смогу открыть сердце для новой любви. Но как? Если я замуровал собственное сердце вместе с осколками, которые остались от моей первой в жизни любви.

К первой жене.

Которая сейчас танцует в своем коротком белом платье в центре этой спальни, смеется и протягивает ко мне руки.

— Идем со мной, Платон…

Наш первый танец.

Первый поцелуй.

Первый секс. Для обоих первый.

И первая беременность."

"А после она, в луже крови на каталке. Все еще в белом и сама такая же бледная, как все кругом. Потому что когда ее увезли на каталке, а мне пихнули в руки сверток с орущим младенцем, мир навсегда утратил краски.

Мое сердце перестало биться еще там, вместе с ней. От боли, которой было слишком много, чтобы ее вынести.

Ее имя срывается с губ хриплым стоном.

Впервые я произношу его вслух с того дня, когда охрип, оплакивая ее. Саркофаг внутри меня взрывается. Боль затапливает все тело, а сердце захлебывается густой, застывшей в венах кровью.

Похоже, я построил себе склеп.

Девятнадцать лет назад эта боль едва не стоила мне жизни. Я не мог представить себя молодым отцом с младенцем на руках без нее.