Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

Интересно, кто эти девушки? Христианки? Наверное, так – мусульманки бы не открывали столь бесстыдно лицо… впрочем, перед императором, наверное, можно…

Хотя тут сейчас и кроме Егора много кого собралось из верных соратников – сидели рты раскрыв! Тот же Этьен де Виньоль – скромник Ла Гир – ишь, как уставился, да и Осборн, командир лучников – можно подумать, никогда женщин не видел! Что уж говорить о наемниках – Фьорентини, фон Шельзе, Вексберге и всех прочих немцах! Так глазами и пялились…

И князь счел за лучшее убрать девчонок подальше. Просто поднялся на ноги да хлопнул в ладоши:

– Всё! Идите, красавицы, отдыхайте. А вы, друзья мои, – Егор повернулся к собравшимся за длинным столом гостям. – Прошу, поднимите кубки. Я смотрю, вы что-то про них забыли, а?

– Забудешь тут… – облизав пересохшие губы, прошептал сидевший поодаль Сен-Клер. – Такие чудесницы… А, господа мои… давайте за женщин выпьем! За наших женщин – за жен, за любовниц… за всех!

– Славный тост, – с улыбкой похвалил князь. – За женщин всегда стоит выпить.

Звякнули кубки, и терпкое вино с запахом винограда и пряных трав, наконец, полилось неудержимой рекою, словно бы кто-то взорвал плотину, дотоле сдерживающую бурную алкогольную реку, пьянящую и манящую многих ничуть не хуже только что исчезнувших прелестных фей.

– И все же хороши были девки, – воевода Онисим Раскоряка, крякнув, вытащил застрявшую в бороде рыбью кость. – Похоже, что наши, ордынские… Что ты там мелешь, Арман? Да знаю я, что не наши, что подаренные… этим, как его… Юсупом, да.

Потом помянули павших, выпили за воинское счастье, опять за женщин… выпили и снова налили, а потом юный нормандский рыцарь шевалье де Сен-Клер взял в руки лютню… и все принялись громко орать «Л’омм армэ» (L’Homme arme) – «Воинский человек». Сия канцона, очень похожая на незатейливые, но громкие песенки группы «Кисс», являлась в те времена чем-то вроде гимна европейского рыцарства.

– Ломме, ломме, лом армэ, – пристукивая кубками по столу, вдохновенно вопили собравшиеся, забыв и прекрасную арабскую музыку, и чувственных гурий. – Лом армэ, лом армэ!

От такой песенки содрогнулся бы и слон, за неимением которого приняли удар столы и посуда. Хорошо хоть стекла было мало – в основном серебро, золото, все ж таки парадный ужин, пир в честь посланцев эмира Гранады."

"Посланцы – смуглый седобородый муж в ослепительно-белом тюрбане и с ним трое женоподобных юношей – к воинским песнопениям отнеслись, в общем, спокойно… как и до того – к гуриям.