Осторожно, двери закрываются

 – Ведь ясно было: стукнет в голову – и заберет. Баба эта Дашка беспутная и шальная. С такими всегда так. Вспомни мою золовку – тоже как выступит, так хоть стой, хоть падай. Вот мы и падали, – горько вздохнула она.

Соседкину золовку Салихат, конечно, помнила – дурная баба, что говорить. Но при чем тут чужая золовка, когда у нее такое горе? Соседка ушла, а Салихат все не вставала."

"На следующий день соседка опять пришла, накормила скотину и строго сказала:

– Вставай. Завтра не приду. В город еду, в больницу.

Салихат молча кивнула.

– Не встанешь, – сурово продолжила соседка, – помрет твоя скотина от голода. Впрочем, как знаешь.

Среди ночи Салихат услышала мычание недоеной коровы. Той вторила коза. Встала и пошла в хлев. Наплевать можно на себя, а не на живое существо, за которое ты отвечаешь.

Так и жила несколько месяцев – утром и вечером ходила в хлев, давала корма, доила корову. Молоко в дом не заносила – выливала. Зачем ей молоко?

Думала, если что – за скотину беспокоиться нечего. Оставит записку, соседка заберет. И еще будет рада – корова у Салихат отличная, молочная и не старая. Такому прибытку обрадуется каждый. Ну и вещи ее заберет – платья, кофточки, обувь. И золото. И посуду пусть забирает – куда ее? Оставлять некому.

Салихат прошлась по дому, остановилась у стены, где висели фотографии родителей, мужа и Сашеньки. Провела по ним пальцами. Вот их жаль. Кому они нужны? Чужая жизнь. Их точно выкинут. И разметет ветер по углам родные и любимые лица. Закружит обрывки и унесет. Куда? Да какая разница. Живых жалко. И мертвых. А это – бумага. Всего лишь бумага, что про нее говорить?

Про то, как уйти, не думала – страшно. Нет, она была готова и не боялась. Почти не боялась.

Вечером приготовила темное платье, почти не ношенное, купленное мужем к Восьмому марта. Разложила его на диване, расправила. Достала косынку – голубую, в желтых цветочках. Светлые туфли. Подошла к зеркалу – ни маленькие золотые сережки-шарики, ни толстую золотую цепочку с подвеской из жемчуга она никогда не снимала. Сережки – подарок родителей к четырнадцатилетию. Цепочка – подарок мужа на день рождения, кажется, на тридцать пять лет.

На пальце – обручальное кольцо, самое ценное украшение, дороже всех бриллиантов на свете. Внутри кольца, по кругу, гравировка «Любимой Салихат от Камала».

Нет, это кольцо она не снимет никогда. Что бы с ней ни случилось.

Поймала себя на мысли, что думает об этом совершенно спокойно. Как о самом обычном, будничном, каждодневном. Но страха не было. Совсем.

Накануне этого дня пошла на кладбище – в последний раз, попрощаться. Попрощаться и попросить прощения. Говорила с теми, кто там лежит, долго, как с живыми. Уговаривала понять ее и простить.