Осторожно, двери закрываются

Думал: «А вдруг? Вдруг получится, сложится?» И тут же гнал от себя эти мысли – Шерри так молода, зачем он ей? Ему за пятьдесят, ей немного за тридцать. Но кокетничал, понимал, он был еще очень и очень: строен, подтянут, седовлас, синеглаз. Вполне ничего, если честно. Да, Шерри. «Я скажу тебе с последней прямотой: все лишь бредни – шерри-бренди, ангел мой».

Он встал, открыл окно и воровато закурил сигарету – курить в номере запрещалось, борьба за здоровый образ жизни. Все переняли от его новых соотечественников. Лучше бы переняли кое-что другое, более полезное для людей.

Итак, завтра он едет на Пятницкое, а послезавтра… Послезавтра улетит. Да, улетит, это единственно правильное решение. Долги он, кажется, раздал. Ну или попытался раздать. Вот только получилось или не очень?

А может, сделать все по-другому? Забрать их, своих женщин, и увезти? Увезти в свою страну – да, да, именно в свою, сейчас он это отчетливо понял, – в свой замечательный дом с тремя спальнями, где все разместятся. И Катя, его единственная дочь, проживет яркую, насыщенную жизнь и не узнает нужды и унижений, а его бывшая жена, сегодня почти сестра и подруга и уж точно близкий и родной человек, будет жить в красоте, покое и в радости, на своей любимой природе, среди цветов и деревьев, не думая о деньгах, затхлых больницах и прочих неприятностях? И он, одинокий, без роду и племени, один как перст, наконец обретет семью, самых родных и близких, которые никогда, ни при каких условиях не предадут и не подставят. Он сделает это для них, для своих девочек. И еще для себя. Вот тогда можно будет сказать, что он рассчитался с долгами.

Мысль мелькнула и тут же исчезла, как не было.

* * *Первое, что он сделал утром, – зашел на сайт авиакомпании. Билет поменять было можно, но с приличной доплатой.

Утром опять моросил дождь, было сыро и ветрено. Через час он был на Пятницком. Нашел не без труда – столько лет, и все изменилось. Баба Катя, дед Исай. И мама. Мамочка, мама! Прости, если можешь. Хотя знаю, простила.

Букет белых хризантем, пахнущих горечью. Мокрая трава, ржавый ковер из опавших листьев, запах завядших цветов. Карканье ненасытных ворон, мокрый, взъерошенный воробей на ограде. Пожухлый, облезлый венок с остатками пластиковых гвоздик. И – тишина. Он провел рукой по фотографии. Мама… Умница, Валька! Хороший памятник, хороший портрет, большое спасибо.

Промок, замерз и заторопился к выходу. Глянул на серое сердитое небо – да, кажется, с октябрем он ошибся. Подвел его любимый месяц, не оправдал надежд. Ну да бог с ним. В Нью-Йорке еще тепло, сухо и солнечно, он знает, вчера посмотрел сводку погоды, синее небо и белые облака.