Осторожно, двери закрываются

Но быстро надоело, все как по заученному сценарию. Глухая тоска. Пару раз удавалось свалить, но Дженни до слез обижалась. Да и работу, эту синекуру, потерять было не просто жалко, а очень жалко. Да просто нельзя!

А работка была не бей лежачего, что и говорить! Четыреста долларов в неделю за пи-пи и ка-ка сварливой дуры Шарлотт. Полтора года она его цапала то за пятку, то за пальцы. Ничего страшного, зубы у шавки были почти стертыми, но за травмы полагались бонусы. Да, да, Дженни страшно расстраивалась и тут же его «утешала» – то это были часы «Омега», то отличный костюм от Версаче. А уж как сидел этот костюм! Тогда он впервые понял, за что берут такие деньги. Были и туфли из кожи страуса, мягчайшие, словно сделанные из масла. А еще бесконечные галстуки, булавки для галстуков, шейные платки, запонки, кашемировые свитера, батареи духов.

Сначала он отказывался:

– Дженни, вы делаете из меня профессионального альфонса.

Та хитро хихикала:

– Что вы, Юджин! Я же не ваша любовница!

Кажется, об этом она сожалела.

Потом дура Шарлотт к нему привыкла и, кажется, даже прониклась. Во всяком случае, цапать и хватать его за пятки она перестала. А он смеялся:

– Ну вот, Шарлотт, теперь я потеряю свои бонусы! Давай, давай! Тяпни, старая засранка! Ну хоть прихвати, чертова кукла!

У старой ведьмы он проработал четыре года. Четыре года, боже мой! Даже успели съездить в Лондон на юбилей в «Ле Гаврош» к старинной подружке Дженни. Жили, конечно же, в «Ритце». Дженни была оптимисткой и имела большие планы на будущее. Расписала, дурочка, лет на пять вперед, но слегла – возраст, возраст, восемьдесят семь как-никак. И никуда не денешься, ни за какие деньги, увы. Она любила поговорить о завещании, как бы советовалась, заглядывала в глаза. Господи, что она пыталась там увидеть? А Свиридов подумывал об уходе. Все, надоело, наелся. Благодеяний наелся, белужьей икры, шампанского, дряхлых и скучных нафталиновых дураков, Дженниных капризов, тявканья Шарлотт. Осточертело.

Но пришлось задержаться: Дженни резко сдала, званые обеды закончились, не до того, дружки испарились, позванивали только «жирафы» Рошальски. Скорее всего, рассчитывали на долю в завещании. И иногда смешливая Орни.

Она умерла в октябре, а спустя месяц его вызвал нотариус. В кабинете на Мэдиссон сидела массажистка Орни, «жирафы» Рошальски и он, Юджин Свиридоф. Все стало понятно. Рошальски, потупившись, скорбно молчали. Орни обрадовалась ему, мяла его руку и говорила, что надо встречаться.

Нотариус, похожий на старого мыша, с серым, мрачным, вытянутым лицом и длинными острыми ушами, сухо поприветствовал присутствующих и вскрыл завещание.