Осторожно, двери закрываются

И что ты думаешь? Всю квартиру вынесла, подчистую! Какие там кастрюльки и шторки? Все подмела – как корова языком! Два рулона туалетной бумаги прихватила – это меня вообще потрясло. А мама твоя все говорила: «Только Жене не звони. Не дай бог, прилетит!» Ну я и молчала.

– Зря, – тихо сказал Свиридов, – зря не позвонила. Неправильно это. Не по-людски.

– Я долго думала, сомневалась – как будет правильно? Нет, не тебя жалела, ее. Ну раз просит… Ну а потом квартиру продала. Да что там в девяностые она стоила! Копейки, смешно – пятиэтажка в Подольске. Ну а деньги, шесть тысяч долларов, как обещала – половину нам, половину тебе, как она завещала. Она волновалась и все повторяла: «Вот Женя приедет – и сразу отдай». На тысячу памятник поставили, а две пошли на хозяйство. Стиралку новую купили, Катьке дубленку турецкую. Ну и еще что-то, по мелочи. А! – вспомнила Валентина. – В Египет съездили, в Хургаду! На восемь дней.

– Подожди, – не понял он, – а остальные? Ну, эти три, ну типа мои? Надеюсь, потратили, пристроили?

Валентина с удивлением посмотрела на него:

– В смысле – пристроили? Конечно же нет! Лежат, целые и невредимые. На твое имя в Сбербанке.

От возмущения он заходил по терраске.

– Ты что, спятила, Валь? Как это так? Уму непостижимо. Вы их не потратили? Нет, ты серьезно? При вашей-то… – Слово «нищета» выговорить не получилось.

Валентина недоуменно на него посмотрела:

– Ты дурак, Жень? Какое «потратили»? Это же завещание, последняя воля.

– Ну, девки! Ну, вы даете! Вы сумасшедшие. Ей-богу, клиника просто!

– Оставь, – засмеялась она. – Лучше покажи мне фотографии своего дома, это куда интересней!

Жутко смущаясь, Свиридов достал телефон. Валя с восторгом разглядывала:

– Боже, Женька! Красота-то какая! Два этажа, лужайка, бассейн! А заборчик какой? Низенький, беленький! Разве это забор? Вот тут заборы так заборы! Смотри, какую гадость все ставят – эти оцинкованные листы зеленого цвета или цвета дерьма, в два метра, в три! Чтобы закрыться от внешнего мира, чтобы мышка не проскочила! Идешь по поселку, и ничего не видно. Ничего! Разве так раньше было? Раньше люди разговаривали: «Здрасте, как поживаете? Ах, какая у вас гортензия, ах, какие чудные флоксы! А яблоки, яблоки!» Чай друг к другу ходили пить, делиться опытом. Да просто болтать! А сейчас словом не перемолвишься, не с кем.

– Возвращайся в город, Валь, – настойчиво проговорил Свиридов. – Здесь ты зачахнешь.

– Вернусь, куда денусь. В конце ноября. А пока пусть Катька и этот… Дениска одни побудут. Ну что? Давай, Свиридов, дожмем? – Она кивнула на оставшийся коньяк. – Что тут осталось.

«Дожимать» было нечего, на двоих граммов по двадцать.

– А ты все правильно сделал, Свиридов! – неожиданно сказала Валентина. – В смысле, когда уехал. Здесь бы ты спился или свихнулся.