Осторожно, двери закрываются

Увидев его, удивилась:

– Господи, Свиридов! И ты туда же! Тебе-то чего не спится, родственник?

– А черт его знает! Черти крутят. Призраки из прошлой жизни.

– Бывает, – глотнув коньяка, усмехнулась Валентина. – Но и это пройдет. – Кивнула на полупустую бутылку: – Хлебнешь?

– Видимо, не избежать. С тобой так и спиться недолго. – И, помолчав, озабоченно спросил: – Поддаешь, Валь?

– Да брось! – рассмеялась она. – Это я так, с устатку. Какое там «поддаешь»! Здоровье не позволяет.

Выпили еще по рюмке, все молча, без слов.

– Ну, давай расходиться? – нарушил угнетающее молчание Свиридов.

– Посиди еще, Жень, – тихо попросила Валентина. – Посиди. Что-то паршиво мне, хоть плачь. Правда, плакать я давно разучилась.

– Не отказывай себе, если хочется! – с притворным весельем отозвался он. – Знаю, иногда помогает!

– Не могу.

– Ну тогда расскажи мне про Катьку.

– Да нечего особенно и рассказывать, – начала Валентина. – Девочка неплохая, немного упрямая. Скрытная, молчаливая, ну ты заметил. Почти ничем не делится, только отрывками и обрывками. А в этот чертов балет она пошла зря! – Валентина повысила голос: – Я говорила, упрашивала! Но кто кого слушает, ты ж понимаешь! Уперлась как бык. И что? Да ничего. Стоит в седьмом ряду кордебалета, безо всяких подвижек. Да и не будет их, этих подвижек, я тебя уверяю! А все потому, что характера нет. Не в меня Катерина, совсем не в меня. Не пробивная, не бойкая. Ты знаешь, – она улыбнулась, – мне кажется, она в Людмилу Исаевну пошла, в твою мать! Ну характером, в смысле! А там, в этом мире, надо зубами, клыками, локтями. Да сейчас так везде, собственно, надо, и в балете, и в жизни. А она не умеет. Так и проторчит в седьмом ряду, всю жизнь проторчит, до самой пенсии. А что потом – ума не приложу. Ладно, посмотрим. – Валентина помяла в руке сигарету и закурила. – Ну и кавалер этот, Денис. Сердцем чую, что нет там любви – с его стороны точно нет. Так, просто связь. Встречаются – и ладно.

– Про маму расскажи, – полушепотом попросил он. – Как она… умирала.

– Как? Тяжело, Жень. С этой болезнью всегда тяжело. Все говорила: «Если бы сразу!» Почти полгода ее трепало. Я ездила к ней два раза в неделю, чаще не получалось.

– Понимаю. И за это большое спасибо."

"– Ухаживала за ней соседка, Зоечка, не помнишь? Тихая, как серая мышь. Глаза в пол, лицо смазанное, бесцветное. Такую трудно запомнить. Верующая, все по церквям и монастырям. Но невредная и ответственная. Только все клянчила: «Валентина Петровна, а вы мне диванчик оставите? Мой совсем истрепался. А посудку? Если можно, кастрюльки. И шторки из зала?» Ныла, ныла. Противно, а деваться некуда. Я возмущалась: «Зоя, ну как вы так можете? Людмила Исаевна еще жива, а вы про кастрюльки!» Потом, понятно, все отдала, бери, что хочешь.