Осколки тебя

Во всяком случае, до того момента, как получу ответ. А с собой я собираюсь разобраться позже.

Она надела рюкзак за одну лямку, и я легко сдергиваю его с ее плеча. Качаю подбородком, перекидывая его себе на спину:

— Нет, боюсь, не дам.

— Что?!

— Сначала я хочу знать, кто тебя ударил и почему?

Вопрос застает Холт врасплох, и минуту мы просто смотрим друг на друга. Она таращится на меня, приоткрыв от возмущения рот, но когда понимает, что я не шучу, закрывается, словно прячется в панцирь.

— Я не понимаю, о чем ты, Райт, — опускает взгляд. — Отдай рюкзак, мне нужно идти на урок к мистеру Вайману!

Она старается говорить убедительно, однако забрать свою вещь у нее не хватает ни сил, ни решимости. Когда уверенность вновь сменяет растерянность, решается на веский аргумент:

— Послушай, а разве тебе не нужно на тренировку? Ты же капитан?

— Тебя это не касается.

Еще как нужно. Разберусь, и пусть катится куда хочет!

Холт тянет с ответом и вдруг выдает:

— Тогда и тебя, Райт, не касается человек, которого ты ненавидишь!

На этот раз в ее голосе слышен вызов и обида, а вот взгляд упирается в мою грудь. Она поздно поняла, что подошла слишком близко — отступить будет трусостью, а уступить мне — ей не позволяет гордость. В этот момент я могу рассмотреть пространство между ее ресниц, изгиб бровей и линию губ.

Однако во мне нет нежности, когда я беру ее за подбородок и поворачиваю к себе щекой. Когда убираю от лица ее волосы, сразу же отдернув пальцы."

"— Если я — твоя проблема, Холт, то что вот это? Я не помню за собой подобного.

Не знаю, что мне подсказывает, но я догадываюсь еще раз вернуть к лицу девчонки ладонь и вытереть большим пальцем кожу. Сейчас я вижу лучше — это определенно след от удара, скорее всего от сильной пощечины, потому что пятна проступают на линии скулы — там, где близко кость. И на нежной коже коробят взгляд.

— Кто тебя ударил? Что произошло? Я хочу знать!

Если можно побледнеть от стыда, то именно это с Трескунком и происходит. Она снимает с себя мою руку и отступает. Когда набирается смелости поднять лицо, то смотрит мне в глаза уже без страха.

— А я хочу… Хочу, чтобы ты больше никогда меня не касался! То, что сделал ты — было хуже! Мне было больно! А это — ерунда. Я сама разберусь!

Мой рот сжимается, а желваки натягиваются от раздражения.

— Я никогда не сомневался, Холт, что ты — глупая девчонка! Такая же, как все! Еще когда ты забиралась на дуб в красной куртке и сидела там, как белка, думая, что тебя никто не видит. Или танцевала в своей комнате, забыв закрыть шторы. Может, Алекс этого и не замечал — он часто витал в облаках и не всегда видел очевидное, но не я. Так что лучше ответь, пока я спрашиваю! Потому что с этим, — я показываю кивком на ее щеку, — тебе не под силу разобраться.