Ошибка «2012». Мизер вчерную

В руках оборонявшихся со свистом мелькали обрезки труб, взлетали и падали тяжёлые арматурины… Нападавшие были безоружны. Однако неведомая сила, освободившая их от химеры, именуемой совестью, наделила своих «избранных» необыкновенным проворством и физической мощью. Они смотрели на всё сущее злобным, ненавидящим взглядом, так хорошо знакомым уже майору Колякину. И поэтому он уже без раздумий стрелял по этим жутким глазам, гасил их с оттяжкой прикладом, а сам не переставая матерился и кричал:

И внезапно замолчал. Перед ним возникли совсем другие глаза, вполне человеческие. Колякин узнал прапорщика Сердюкова — тот на пару с кряжистым мужиком в чёрной робе отбивался арматуриной от врагов. Сердце майора подпрыгнуло и взвилось — ещё кто-то из его сослуживцев сделал выбор и не поддался врагам! Ну и что, что дела у Сердюкова и зэка были совсем плохи, — плевать, что они были сплошь окровавлены и окружены! Всех расшвыряем, а своих выручим, отобьём…

Колякин и не подозревал, насколько красивым сделала его эта секунда. По-настоящему, по-воински, по-мужски.

— Растакую твою мать!!! — Он выпустил очередь, перепрыгнул через упавшее тело и истошно заорал: — Сердюков, такую мать, держись! За мной, Сердюков!

Сунул прапорщику «макарова», добавил пару обойм и не без поддержки безотказного «калаша» двинулся напролом сквозь дерущуюся толпу.

— Ура! — словно поднимаясь в атаку, прохрипел Сердюков.

— Ништяк! — поддержала чёрная роба.

Слава Михаилу Тимофеевичу Калашникову, слава Николаю Фёдоровичу Макарову! Кровавая кривая, отмечавшая их путь через плац, наконец-то упёрлась в здание администрации.

— Сердюков, прикрой! — Майор вихрем взметнулся по ступенькам, сунул руку в карман, вытащил ключ. — Спину мне прикрой, такую мать, спину!

Замок был тугой, но Колякин с ним справился. Распахнул дверь, открыл рот, чтобы крикнуть: «Все внутрь!» — и…

И признал в окровавленном человеке, облачённом в изорванную чёрную робу, рецидивиста Сергеева Того самого уркагана Ржавого, который в автобусе так хотел порвать ему очко на немецкий крест. И это не считая всех прочих глумлений, в том числе и удара прикладом по голове…

Сердюков правильно истолковал выражение его лица и сказал:

— Я без него тоже не пойду. Он мне жизнь спас. Если что, сдохнем с ним оба.

Негромко так, буднично сказал, сразу чувствуется — один точно не пойдёт. Не пустят рецидивиста — и он с ним останется помирать. Ну дела!

— Все внутрь, мать вашу!.. — с некоторой даже обидой зарычал майор, пропустил всех, сам зашёл последним, и дверь лязгнула. — Ну, слава Богу. Здесь просто так уж не достанут…

Да уж, чего-чего, а железных дверей, решёток и прочных запоров здесь в самом деле хватало. А всё Журавлёву спасибо, упокой Господи его грешную душу.