Ош. Жатва. Том 1

Нет, магия тут под запретом не только и не столько из-за душ. Просто, никакой власти не понравится, если безродная чернь будет штабелями класть аристократов. Магия, с её наплевательским отношением к происхождению и титулованности, вообще представляет собой настоящий кошмар для действующих правителей, ведь она самым бесстыдным образом подрывает расклад сил, формировавшийся веками. Для элиты допустить широкое распространение магических практик — всё равно, что раздать кривозубым крестьянам пулемёты, самим при этом оставаясь в сверкающих доспехах и с изукрашенными парадными мечами. Попробуй подавить голодный бунт, когда какой-нибудь сельским пиромант превращает твоих карателей в удобрение для полей. Гораздо удобнее объявить такого еретиком, чтобы его же голодающие односельчане заблаговременно донесли куда полагается, а там уж специалисты разберутся без шума и пыли. «Разделяй и властвуй» в действии. Не удивлюсь, если у этих лицемерных уёбков есть магический спецназ, а все запреты, приправленные религиозной ахинеей, у самих законотворцев взывают лишь злорадный смех. Сидит так какой-нибудь высокопоставленный чинуша на торжественной церемонии сожжения очередного колдуна, попивает водичку, собственноручно превращённую в вино, и думает: «А ловко же мы развели лохов». Если бы мне было не плевать на эту тупую раболепную биомассу, ведущуюся на сказочки о заботе мудрых правителей, я даже погордился бы собой, как дерзким борцом с угнетателями простого люда.

Тем временем моя борьба ни шатко, ни валко довела наш маленький, но эффективный отряд до обещанного Паулем третьего этажа. Позади осталось не меньше четырёх десятков бездыханных тел, а тревога всё ещё не была поднята.

Прервал мои благостные мысли гул набатного колокола.

— Кажется, началось, — блеснул проницательностью Волдо.

— Пауль, дальше мы сами. Наберите воздуха, ребята, сейчас поныряем.

В моём суровом лишённом многих радостей детстве одной из любимых игр была… Ладно, у неё нет названия. Я просто брал прут и рубил им высоченные жирные одуванчики позади нашего полуразрушенного железобетонного пристанища. Иногда, пресытившись этим флорогеноцидом, я припадал к земле и, набрав полные лёгкие, дул на своих лохматых недругов. И в тот же момент их напыщенные морды съёживались до жалких пестиков, а вся крутизна разлеталась по округе облаком белого пуха.

Мой верный оруженосец, храня торжественное молчание, поднёс мне обнажённый фламберг.

— Здесь будет страшно, мокро и скользко. Ты справишься?

— Освободите их души от оков плоти. Об остальном я позабочусь, — не спасовал рыжий в этом состязании по пафосу.

— Так тому и быть. Держитесь подле меня. Пусть соберутся плотнее.

И они собрались. О, сука, как же быстро и плотно они собрались.