Осень и Ветер

Это же гостиница, тут должно быть куча закоулков, вот в одном из них я ее и трахну во второй раз.

— Наиль, подожди… — вяло сопротивляется моя жертва.

Останавливаюсь и вопросительно смотрю на нее.

— Я… Послушай, Лейла ничего не знает, и я не хочу…

Ее попытки казаться правильной просто смехотворны, особенно после того, как Адина мне отсосала по собственной инициативе. Еще тогда знал — видел — как она на меня смотрит. Только и ждала повода раздвинуть ноги. Ну ок, кто я такой, чтобы осуждать?

— Мы не должны повторять это снова. Так неправильно. Лейла здесь.

— Ты определись, в чем конкретно загвоздка: в твоем фальшивом чувстве вины или в том, что подружка может застукать тебя, трахающейся с ее бывшим.

Я циник. Нет, я хуже — я циник-одиночка, которому принципиально пофигу на всех женщин."

"Адина медлит, крутит браслет на руке — и я вижу в этом знак согласия. Если женщина не готова к сексу, она просто уходит. А вот эти попытки казаться правильной недотрогой полный отстой.

Я заталкиваю ее в какую-то подсобку и даже не проверяю, закрыл ли дверь на защелку. Поворачиваю сучку животом к стене, задираю ее платье, отодвигаю в сторону трусики. Ломалась, а сама уже течет. Еще одна правда жизни: женщины — почти все — любят жесткий секс. Вся эта ваниль, ухаживания и прочая хрень — это для семейного секса раз в месяц. А когда появляется возможность перепихнуться по-быстрому, быть жестко оттраханной — они всегда мокрые и готовые.

— Наиль, ох, да… — Адина оттопыривает задницу.

Хочется предложить ей заткнуться, но я этого не делаю. На самом деле мне почти хочется, чтобы Лейла нас застукала. Мне хочется отнять у нее так много, как только смогу. Превратить и ее жизнь в ничто.

Это просто трах. Без чувств, без эмоций. Тоже самое, что дрочить, но чуточку приятнее.

В тишине и полумраке я просто вытрахиваю из себя всю грязь сегодняшнего вечера. Адина стонет и выкрикивает мое имя, грязные звуки шлепков моего таза об ее задницу совершенно не возбуждают, но я подбираюсь к краю.

— Я сейчас, сейчас… — бормочет Адина и почти сразу громко стонет.

Хватаю ее за бедра и жесткими толчками спускаю все в презерватив.

Это не тот секс, после которого хочется покурить и прижать к себе партнершу. Это физиология. Все равно, что закатать рукава рубашки, чтобы вымыть руки. Пока Адина пытается привести в порядок прическу, я швыряю презерватив куда-то в угол, застегиваю брюки, расправляю рубашку.

— Она любит тебя, — слышу я в спину. — До сих пор любит.

— Сколько угодно.

На улице тепло, поэтому я снимаю пиджак, перебрасываю его через плечо и бреду по улице, пытаясь понять, что я делаю со свей жизнью. Почему неделю назад все было просто, спокойно и идеально, а сейчас я словно играю в войнушку с собственной судьбой, и проигрываю на всех фронтах.